Проект трёх императоров. Часть V

В то время, как в России с удовлетворением взирали на революционный хаос, охватывающий Францию, над нашей страной нависла новая угроза, на этот раз со стороны Великобритании. В Лондоне, испугавшись перспективы реализации Греческого проекта Екатерины II, решили раз и навсегда отделаться от русских, загнав Российскую империю в Азию и лишив Санкт-Петербург возможности влиять на своих соседей: Османскую империю, Пруссию, Швецию и впавшую в совершеннейшее ничтожество Польшу.

Продолжаем рассказ о том, как Россия при императрице Екатерине II и императорах Павле I и Александре I сломала мировой порядок и стала великой мировой державой.

Несмотря на наличие общего врага, Франции, отношения между Россией и Великобританией к концу XVIII столетия становились все хуже и хуже. Сначала в 1778 году прекратил действие англо-русский торговый договор.

В этом присутствовала инициатива обеих сторон: англичане использовали свою ведущую роль в экспорте русских товаров, чтобы оказывать на Санкт-Петербург дипломатическое давление. А Екатерина II полагала, что, если она обеспечивает значительную часть поставок стратегически важных товаров (железо, зерно и лес) в Европу, то имеет право на особое отношение к собственным интересам. (Удивительное сходство с Российской Федерацией при Путине, только вот результат совершенно иной).

Позднее, уже в ходе Французской революции, в 1791 году британский кабинет Уильяма Питта пришел к выводу, что Англия может заменить Россию в качестве основного торгового партнера Польшей, Пруссией и Швецией, которые производили те же товары, что и Россия, хотя порой дороже или худшего качества.

Это привело к появлению проекта «федеративной системы Питта» — попытке создания большого альянса Великобритании, Пруссии, Скандинавии, Польши и Османской империи, направленного против одновременно Русско-Австрийского союза и Франции. Заодно англичане собирались перехватить управление традиционными французскими союзниками: Швецией, Польшей и Турцией – ведь революционные события в Париже привели к тому, что французская дипломатия оказалась почти парализована, а старые договоренности с королевским правительством фактически престали действовать.

Французский историк Франсуа Минье так описывал сложившуюся в Европе ситуацию: «Ослабленный со времени необдуманно предпринятой и несчастной Семилетней войны версальский кабинет присутствовал при разделе Польши, не оказывая ему никакого препятствия; он видел приготовления для окончательного разрушения Оттоманской империи и не мог воспрепятствовать им; ему пришлось даже остаться безмолвным свидетелем того, как погибла союзная ему республиканская партия в Голландии под ударами Пруссии и Англии. Эти две державы при помощи военной силы восстановили в 1786 году наследственное штатгальтерство в Голландии...Революция 1789 года, расширив пределы нравственного влияния Франции, весьма сильно уменьшила ее влияние дипломатическое».

Для России складывалась весьма неблагоприятная внешнеполитическая ситуация. И тут, как всегда, русская дипломатия нашла блестящий выход из тупика. Был инспирирован Второй раздел Польши, так как лишь передача Пруссии польских земель могла выбить ее из прочного союза с Англией и тесно связать с Россией. К счастью, желание приобрести новые территории было в Берлине столь сильным, что пруссаки проглотили брошенную им наживку и выступили инициаторами раздела.

Война между Британо-Прусским союзом и Россией считалась делом почти решённым, а текст ультиматума Екатерине II был уже подготовлен. Лондон и Берлин собирались требовать отказаться от всех территориальных претензий к Османской империи под угрозой одновременного вступления английского флота в Балтийское море, а прусской армии в Прибалтику.

Но тут британскому премьер-министру Питту пришлось оказаться от столь жёстких требований. Пруссия предпочла синицу в руках (польские земли) журавлю в небе (перспективе войны с Россией). А британские правящие круги и крупный бизнес, связанный с заморской торговлей, не желали воевать за интересы Турции и Пруссии. Против федеративной системы Питта выступили не только оппозиционеры, виги, но даже часть правящей партии консерваторов, и под угрозой падения кабинета министров Питт принял решение не давать ход ультиматуму.

Как раз в это время в Польше король Станислав II Август и поддерживавшие его сторонники централизованного государства совершили серьезную ошибку: 3 мая 1791 года была принята конституция Польши. Это стало идеальным поводом для Пруссии и России вмешаться в польские дела, так как обе страны выступали гарантами древних вольностей, серьезно ограниченных конституцией. Польские конституционные инициативы, кстати, были спровоцированы как раз революцией во Франции, которая стала примером радикальных государственных реформ.

В польских городах шляхта восхищалась французскими республиканскими порядками и требовала от властей сделать в Польше что-нибудь похожее.

Впрочем, польской шляхте было не впервой рыть могилу своему отечеству. Пруссаки предпочли воспользоваться слабостью Польши и не ссорится с могущественным русским соседом, который уже доставил им немало неприятностей во время Семилетней войны. Польша же получила жестокий урок того, что, отстаивая свою независимость, надо полагаться лишь на собственные силы, но не на обещания дружбы от куда более сильного соседа.

Уже в 1792 году в Польше началась гражданская война сторонников либеральных реформ, проводимых королём с консервативной оппозицией, объединенной в Тарговицкую конфедерацию. В конфликт вскоре вмешалась Россия, так как недовольное консервативное шляхетство обратилось к Екатерине II за поддержкой и защитой своих прав.

Боевые действия продемонстрировали полную деградацию регулярной польской армии, кампания продлилась всего два месяца, после чего король Станислав II Август униженно присоединился к Тарговицкой конфедерации и объявил войну против своих собственных сторонников. Польше показали ее место в новом мироустройстве, и это место полякам совсем не понравилось.

Демонстративное пренебрежение польским суверенитетом вызвало в 1794 году восстание под руководством Тадеуша Костюшко. Пламенный сторонник свободной и великой Польши, а также одновременно человек весьма авантюристического склада характера, Костюшко успел повоевать за Барскую конфедерацию против России в 1768 году (когда сторонники конфедерации были готовы поступиться польскими землями в пользу Османской империи, лишь бы добиться разгрома России), затем долго жил в Европе, вернулся в Польшу, где быстро заскучал и отправился в Америку воевать за свободу английских колоний.

Там он прославился храбростью и стал республиканским генералом. На родину Костюшко вернулся овеянный военной славой и с репутацией убеждённого революционера.

Среди польских интеллектуалов начала 1790-х годов идеи якобинства получили немалое распространение. Положение польского короля Станислава II Августа в дни восстания Костюшко оказалось крайне шатким, с его властью совершенно не считались, и дело шло к провозглашению республики. Угроза того, что рядом с их границами запылает пламя революции, стала основанием для России, Пруссии и Австрии не допустить превращения Польши во «вторую Францию» на востоке Европы.

Восстание Костюшко было быстро и решительно подавлено, а потерпевшую очередное поражение страну в 1795 году поделили между тремя империями. Так, три черных орла (Россия, Пруссия и Австрия) растерзали одного белого орла (Польшу). В итоге Екатерина II устранила угрозу создания «федеративной системы» Питта, разделила Польшу, сохранила мир и заставила Великобританию сохранить прежние торговые связи с Санкт-Петербургом. Результат, надо сказать великолепный!

Мы же вернемся к происходящему во Франции. Там, после августовского переворота 1792 года король был арестован, а власть перешла к сторонникам радикальных перемен. В сентябре собрался новый парламент, названный Конвентом, который на первом же заседании провозгласил республику, а заодно поменял летоисчисление, установив отсчет лет с первого года республики.

Выборы в Конвент продемонстрировали полное изменение политической картины в стране: фракция либеральных монархистов перестала существовать вовсе, отчего самой правой оказалась группировка жирондистов (считавшихся в парламенте созыва 1791 года крайне левыми), главной же силой в парламенте стали якобинцы, обогнавшие жирондистов по числу мандатов.

Большинство же мест досталось так называемому «болоту» — депутатам, не имеющим четкой фракционной принадлежности и склоняющимся то в сторону якобинцев, то жирондистов. Такая ситуация, надо сказать, совершенно естественна для любой революции, со временем все более и более радикализирующейся.

Обычно так продолжается до того момента, когда революционные перемены исчерпают сами себя и начнется «откат» к дореволюционным порядкам. Впрочем, франции 1792 года до этого было еще далеко.

Не будем забывать, что выборы августа-сентября 1792 года происходили в условиях, когда радикалы с позиции силы диктовали избирателям, за кого требуется голосовать. Ослушаться настойчивых рекомендаций разнообразных «друзей народа» означало навлечь на себя множество проблем. Начиная от визитов скандальных представителей революционных клубов и заканчивая неиллюзорным шансом оказаться в тюрьме за контрреволюционные взгляды.

Более того, как раз в дни выборов по крупным городам Франции прокатилась волна террора, спровоцированная одним из лидеров якобинцев – журналистом и издателем радикальной газеты Жан-Полем Маратом. Дело обстояло так. Сначала после переворота 10 августа власти арестовали тех, кого считали неблагонадежными, а затем «революционно настроенные граждане», разогретые публикациями радикалов, зовущих к кровопролитию, врывались в тюрьмы и убивали арестованных священников, дворян, да и просто тех, кто критически отзывался о революционных порядках.

Так что, несмотря на значительное увеличение числе избирателей, на участки для голосования пришло лишь около 10% имеющих право голоса. Конвент, утверждавший, что представляет интересы всего французского народа на деле был избран абсолютным меньшинством! Что характерно, советские историки, любившие рассказать доверчивым читателям про «народный» характер революции, этот факт старательно умалчивали.

Только что провозглашенная республика вдруг получила необычайно роскошный подарок судьбы. Генералы Дюмурье и Келлерман при Вальми разбили прусские войска, уверенно идущие к Парижу. Угроза иностранной интервенции отступила. Якобинцы немедленно воспользовались этим для укрепления своего влияния: 2 октября депутаты сформировали «Комитет общественной безопасности» – чрезвычайный орган власти, ставший главным инструментом революционного террора.

Фортуна, казалось, перешла на сторону революции. Сообщения о победах республиканской армии шли одно за другим. Армия Келлермана переправилась через Рейн, после чего стремительным ударом взяла Майнц, главную крепость рейнского региона. Дюмурье в сражении при Жемаппе разбил австрийцев, захватил Брюссель и затем оккупировал всю Бельгию.

На юге революционные войска заняли Савойю. Французская республика за два месяца достигла того, чего королевская Франция долгими трудными войнами не могла добиться со времен Людовика XIV.

Во французском обществе эти события, естественно, воспринимались как самое убедительное доказательство правильности республиканского выбора. Но на самом деле причиной столь поразительных побед были, во-первых, разногласия среди противников Франции, а во-вторых, тот факт, что французская армия начала интуитивно использовать тактику штурмовых колонн (разработанную, кстати, французами еще в Семилетнюю войну, но до этого малопопулярную). Новая тактика не требовала долгой муштровки солдат и прекрасно работала с еле обученными новобранцами.

Эта тактика заключалась в отказе от линейного построения и ориентации на использование плотного ружейного огня в пользу глубоких, в десятки рядов, плотных колонн, которые, почти не применяя огнестрельное оружие, старались быстро сблизиться с неприятелем и сразу же переходить к штыковому удару.

Разумеется, такая практика боя приводила к значительно большим потерям в ходе сближения с неприятелем, но республика не испытывала недостатка в новобранцах. В сочетании с плотным артиллерийским огнем, поддерживающим наступление, тактика штурмовых колонн давала возможность громить куда лучше обученные войска европейских держав.

В декабре 1792 года революционеры организовали фарс: суд над королем Людовиком XVI. Это совсем не был честный и законный процесс. В документах короля издевательски называли Луи Капет, хотя он происходил из дома Бурбонов, имеющего крайне отдаленную связь с древней династией Капетингов. Обвинения, предъявленные Конвентом, носили смехотворный характер.

Вот их список:

• Использование вето, которое король накладывал на некоторые принимаемые парламентом декреты (хотя это было конституционным правом короля);

• «Молчаливое одобрение» (промолчал – значит одобрил!) Пильницкой декларации, о которой мы уже рассказывали раньше;

• Попытка разгона Учредительного собрания 10 июня 1789 года (хотя никакого разгона не было, о чем нашим читателям уже известно);

• Бегство из Парижа (хотя это был побег из тюрьмы);

• Приказ о расстреле толпы в июле 1791 года (хотя в то время король уже был лишен власти и не мог ничего приказать).

Три адвоката, вызвавшихся защищать короля (что в то время было признаком немалой храбрости), разнесли доводы обвинения в прах, но депутаты Конвента прекрасно понимали, что оправдание короля автоматически означает признание незаконным августовского переворота и, следовательно, лишает их власти. Споры в Конвенте продолжались до 15 января 1793 года, когда вопрос о приговоре был вынесен на открытое голосование, которое проходило под жесточайшим давлением якобинцев, поэтому результат был предрешен.

На следующий день депутаты голосовали уже за казнь короля. Утром 21 января Людовик XVI взошел на эшафот, символично установленный на площади Революции. Он встретил смерть с большим мужеством, поразившим публику, заявив собравшимся зрителям: «Я умираю невиновным». Кстати, один из адвокатов короля вскоре был казнен как контрреволюционер, второй попал в тюрьму и лишь один чудом избежал преследования. Вот такая вышла месть революционеров юристам-профессионалам, посмевшим поднять голос в защиту монарха.

Меж тем, пока в Париже революционеры расправлялись с врагами, казнили короля и бряцали оружием, угрожая монархам всего мира, в Лондоне с глубоким удовлетворением наблюдали, как под властью республиканцев разваливается блестящий французский военно-морской флот, созданный и обученный для того, чтобы нанести Великобритании смертельный удар. Большая часть морских офицеров была роялистами и не желала сотрудничать с новыми революционными властями, а нижние чины флота комплектовались из жителей побережья, среди которых тоже оказалась большая часть провинций, поддержавших контрреволюцию, например – Бретань, Вандея и Жиронда.

Превосходный французский королевский флот всего за несколько революционных лет превратился в сборище бездельников и неучей, возглавляемых карьеристами. Так Франция лишилась единственной возможности создать реальную военную угрозу для Англии, которая находилась в полной безопасности за проливом Ла-Манш, под надежной защитой королевского флота. Давней мечте французов перенести военные действия против британцев на их собственную землю пришел конец. Несмотря на все усилия республиканцев, попытки вторгнуться в Англию всякий раз оказывались безуспешными.

Республиканские власти в Париже первое время считали, что ничего страшного не произошло и, следовательно, можно рассчитывать на силы, подготовленные при «старом режиме». Примером такой убежденности стали результаты авантюры, затеянной в 1796 году. Все началось с того, что в Ирландии, бывшей частью Соединенного королевства, на протяжении всего XVIII столетия медленно, но верно назревало недовольство английским правлением.

По мере того, как дела в Лондоне шли все хуже (а особенно это проявилось после поражения в войне за Независимость североамериканских колоний), часть оппозиционно настроенной ирландской элиты все громче требовала либерализации политического режима, уменьшения гнета англичан и восстановления прав католического большинства.

Хотя лидеры ирландцев по большей части не были республиканцами и вообще, на фоне того, что происходило в Париже, выглядели настоящими консерваторами, хотя постоянно пытались запугивать Лондон обещаниями скорой революции, они показались французским революционерам выгодными союзниками в борьбе против Великобритании, с которой как раз шла долгая и совершенно бесперспективная война. Ведь, как уже упоминалось, несмотря на все военные победы на континенте, добраться до Англии французы никак не могли.

В 1791 году, когда в Париже радикально настроенные представители муниципалитета яростно боролись с уже довольно призрачной властью короля Франции, под явным влиянием революции в ирландском Белфасте было основано «Общество объединенных ирландцев». Всего через год «объединенные ирландцы» набрали такую силу, что провели в центре Дублина военный парад добровольческих ирландских частей, созданных британских правительством для обороны острова, но быстро и успешно распропагандированных революционерами.

Это вызвало ответную реакцию правительства, напуганного как началом войны с Францией, так и ростом революционных настроений на соседнем острове. В результате самых суровых мер к 1794-1795 годам тайные общества в Ирландии были запрещены и разогнаны, а большая часть их лидеров отправилась в изгнание или в тюрьмы.

В 1796 году один из лидеров «объединенных ирландцев» Теобальд Тон прибыл во Францию, желая подтолкнуть республиканское правительство к военной помощи ирландцам. Встретившись с лидерами Директории, Тон сумел убедить их в том, что после побед, одержанных на континенте, именно Великобритания является главным военным противником Франции, а Ирландия, где очень сильны революционные и сепаратистские настроения, есть естественный союзник республики и самое слабое место, в которое стоит нанести удар.

Эти слова пали на подготовленную почву – ведь проекты высадки на Британских островах появлялись во Франции с завидной регулярностью, стоило только начаться очередной войне. Кроме того, Тон подружился с генералом Луи-Лазаром Гошем, который уже бил англичан при Дюнкерке в 1793 году и вновь жаждал славы победителя. Удивительно, кстати, оказалось, что Гош был приятелем Лорана де Трюге, недавно получившего назначение морским министром, который стал рьяным сторонником экспедиции в Ирландию.

С такой высокой поддержкой экспедицию организовали очень быстро, и в декабре 1796 года корабли отправились к берегам Ирландии. А далее началось то, что было прямо связано с печальными последствиями революции на французском флоте: деградации всего, начиная от штабов и заканчивая подготовкой матросов. Для экспедиции было выбрано самое неудачное по погодным условиям время – период зимних штормов.

Переход через пролив Ла-Манш начался слишком поздно и корабли французской эскадры не смогли видеть сигналы, подаваемые с флагмана. Когда была предпринята попытка продублировать сигналы ракетами, выяснилось, что эта система совершенно не отработана, и офицеры других судов не могут разобраться в том, что же им приказывается предпринять. Уже на рассвете второго дня экспедиции корабли французов оказались рассеяны по всему пространству пролива, а единого командования не существовало. Два дня ушло на новые сборы, после чего французы к 21 декабря все-таки добрались до Южной Ирландии, где встали на якорь в заливе Бантри, в надежде переждать непогоду, чтобы начать высадку в более благоприятных условиях.

Тут внезапно выяснилось, что зимой в море холодно, а теплой одежды не запасли. Среди солдат и моряков экспедиции появился ропот недовольства. 25 декабря начался сильный ураган. Ветер утих только 29 декабря, после чего интенданты сообщили что запасы провизии на исходе. Высадка была признана нецелесообразной, и корабли взяли обратный курс на Францию.

На следующий день в Бантри прибыл командующий силами Ирландской экспедиции генерал Гош. Увидев, что подчиненные ему силы исчезли, генерал в отчаянии вернулся во Францию, где столкнулся с резкой критикой результатов провальной экспедиции. Всего за время экспедиции флот потерял 12 кораблей и около 2 тысяч солдат и матросов – итоги стоит признать разгромными. Морской министр Трюге, впрочем, принял друга весьма тепло и объявил, что не может возлагать на него вину за превратности погоды. Гош в ответ заявил, что сгорает от нетерпения взять реванш.

Возможен ли был столь печальный исход в королевском флоте Франции? Разумеется, нет.

Продолжение следует…