Гапон: амбиции, революция и смерть

Шёл апрель 1906 года. В России было неспокойно. Верные императору Николаю II войска уже подавили попытки матросов захватить Кронштадт и Севастополь. Не удалась попытка эсеров и большевиков взбунтовать Москву. Был разогнан Санкт-Петербургский совет рабочих депутатов, превратившийся в центр терроризма. Арестовали возглавлявшего совет присяжного поверенного Носаря, который выдавал себя за рабочего Хрусталева и жил по фальшивым документам. Попытка совета устроить всероссийскую забастовку под политическими лозунгами провалилась – рабочие не хотели заниматься политикой, а желали социальных реформ.

Но беспорядки ещё не закончились, революционные организации получали щедрые пожертвования из-за рубежа, пользовались помощью отечественных либералов, работали на японскую разведку, несмотря на то, что Россия вела войну с Японской империей. Еще предстояли такие серьезные испытания как восстание моряков в Свеаборге, мятеж на крейсере «Память Азова» и работа Первой Государственной думы, в которую на фоне происходившей Новой Смуты пробралось множество революционеров, одержимых одним желанием - разрушать.

Именно тогда, 10 апреля в дачном поселке Озерки, популярном месте отдыха столичной богемы, нашли безжизненное тело Георгия Гапона, одного из тех людей, что расшатали Российскую империю, ввергнув ее в продолжавшийся два года хаос. К моменту смерти Гапон из защитника простого народа превратился в символ провокации и предательства. Так что оставим мертвого священника и обратимся к тому времени, когда он лишь начинал свой путь к мимолётной славе…

Юность Гапона

Гапон родился в Малороссии, в селе близ Полтавы. Его отец происходил из рода Запорожских казаков, что сначала служили Польским королям, а с XVII века перешли в русское подданство, приняв присягу на верность русскому царю. От рождения фамилия Георгия вообще-то была Гапонов, что являлось малороссийским вариантом великорусской фамилии Агафонов, но во время учебы в семинарии он поменял ее на «Гапон», чтобы звучала необычно, по-иноземному (так часто делали семинаристы). Гапоновы принадлежали к зажиточным крестьянам, владели землёй, имели скот, отец Георгия неоднократно выбирался волостным писарем, да и вообще семью Гапоновых весьма уважали на селе.

В семь лет Георгий пошел в сельскую школу, которые имелись в России почти при каждом церковном приходе. Учился он хорошо и, естественно, получил от местного священника рекомендацию к поступлению сначала в Полтавское духовное училище, а затем для продолжения образования - в семинарию. Для многих крестьянских детей церковное образование открывало путь к большой карьере. Ведь становиться священником после курса обучения не требовалось, а восемь классов семинарии давали полный аналог элитарного гимназического образования, с классическими языками, историей, добротным курсом точных и естественных наук.

Семинаристам по выпуску давали первый чин гражданской службы и наравне с гимназистами без экзамена принимали в университеты. Обучение в семинарии считалось платным, но и стоило куда дешевле, чем в гимназии, и всегда имелась возможность поступить за казённый счет – достаточно лишь демонстрировать успехи в учебе. При этом дети бедняков зачислялись на полный пансион, то есть им казна оплачивала жилье и питание. Немало будущих крупных ученых Российской империи начинали свой путь в науку со скамьи семинариста.

Георгий Гапон поначалу хотел стать священником. Но во время обучения в семинарии увлекся учением секты штундистов, популярным среди малограмотного малороссийского крестьянства. Это течение, похожее на протестантизм зародилось на Юге России, где крестьяне начали читать и самостоятельно толковать Библию, которая в XIX веке вышла в синодальном переводе на современный русский язык. Тогда же молодой Гапон познакомился с обитавшим в Полтаве радикальным толстовцем Исааком Фейнерманом, который проповедовал упрощение и рациональный подход к Евангелию – без этой всякой «лишней» церковной «мистики». Естественно, после таких новых интересов Гапон сильно разочаровался в будущем священстве. Была и еще одна проблема: по окончанию семинарии он не получил диплом первого разряда, который как раз давал право поступать в университет без экзаменов.

Причина была проста: хотя Гапон учился хорошо, он отличался большим самолюбием, и отстаивая собственное мнение, часто спорил с преподавателем богословия, высказывая сектантские суждения, которые семинаристу иметь совсем не полагалось. Когда уже перед самым окончанием учитель сообщил Гапону, что тот будет аттестован с оценкой «4», а не «5», Георгий пришёл в ярость и стал угрожать учителю, а затем просто не явился на экзамен. Вместо этого, Гапон пожаловался Полтавскому епископу Иллариону, славившемуся добрым нравом. Архиерей просил семинарское начальство быть снисходительным к юноше, но получил решительный отказ: демонстративное нарушение дисциплины и явные симпатии к сектантству были неприемлемы для семинариста. (Кстати, этот пример отлично показывает степень свободы церкви в Российской империи; попробуйте представить, может ли в наши дни семинария отказать епископу, в чьей епархии она находится?)

Священство и первый церковный приход

Несостоявшийся студент Гапон в родное село не вернулся. Он получил 14-й чин по Табели о рангах и устроился на работу земским статистиком. Обозлённый на жизнь, Георгий уже стал революционером, а служебные командировки, с которыми он ездил по самым захолустным местечкам Полтавской губернии лишь прибавили ему уверенности, что простой народ страдает под царским ярмом и нуждается в освобождении.

Жалования самого младшего чиновника не хватало. Чтобы подзаработать, Гапон стал заниматься репетиторством и таким образом познакомился с дочерью богатого купца, которая влюбилась в него без памяти. В 1894 году Гапон сделал предложение, но получил отказ – богатый отец посчитал его неподходящим женихом: без денег и без перспектив. Тогда Георгий отправился к епископу Иллариону, вновь прося о помощи. Добрый пастырь опять пожалел нерадивого. В один прекрасный вечер к строптивому купцу приехал сам епископ и лично заверил, что даст Гапону приход, если тот примет священный сан. Отказать архиерею было невозможно. Состоялась свадьба – необходимое условие для получения священства, а всего через несколько месяцев Гапон удостоился рукоположения.

Получив бедный приход на кладбище, Гапон проявил себя с лучшей стороны. На его проповеди собиралось множество народа, как и на публичные чтения духовной литературы, сопровождаемые захватывающими богословскими дискуссиями. Резкий рост числа прихожан заметно увеличил доходы прихода, и Гапон завёл кассу взаимопомощи, которая еще больше увеличила его славу среди полтавской бедноты. Несмотря на интриги других священников, обвинявших Гапона в «переманивании» прихожан, Гапон пользовался поддержкой епархии. И тут, в 1898 году, внезапно умирает молодая жена. Церковный обычай настоятельно рекомендовал вдовым священникам не продолжать службу, а принимать монашество. Это подвигло Гапона отправиться в столицу, чтобы поступить в духовную академию. После ее окончания и принятия монашества, способный и красноречивый священник мог рассчитывать на очень быстрый путь к епископской митре.

Хотя окончание семинарии по второму разряду не давало права на получение высшего богословского образования, Георгий опять заручился лучшими рекомендациями епископа Иллариона, который дошел до самого обер-прокурора Святейшего Синода Константина Победоносцева, добившись зачисления своего протеже в академию. Тут стоит отметить, что взлеты и падения, случавшиеся в молодости Гапона, оставляют очень четкое ощущение: талантливого юношу старательно «вели» некие очень влиятельные силы, готовя ему большое будущее.

В духовной академии

При содействии Победоносцева осенью 1898 года Гапона зачислили в академию. Так, по иронии судьбы, самый убеждённый консерватор России, человек, посвятивший всю свою жизнь борьбе с революцией, оказался причастен к появлению в Санкт-Петербурге человека, ставшего одним из главных виновников начала Новой Смуты. После довольно посредственно сданных экзаменов, Георгия приняли на полный казенный пансион, да еще и выдали особую именную стипендию, учрежденную тайным советником, историком Василием Чубинским, которую вообще-то должны были давать только студентам, происходившим из семьи священника. Как вспоминал его однокурсник, священник Михаил Попов, пансионеры академии должны были проживать в казенном общежитии, в комнатах по 10 студентов. Но Гапон ухитрился получить отдельную комнату, где раньше жил канцелярист академии, которого оттуда просто выселили (рассказывали, что по доносу самого Гапона). В общем, человек, что называется, умел устроиться.

Преподавание в духовной академии было очень далеко от левацких стереотипов о церковном образовании. Там не было ни намека на догматизм, глубоко изучалось большое число гуманитарных предметов, причем не только церковных, но и светских: философия, древняя и новая история, психология, словесность, классическая и современная литература. Отлично учили иностранным языкам, как мёртвым (учёные богословы должны были свободно читать и писать на древнегреческом и латыни), так и современным, из числа которых Гапон почему-то выбрал английский язык, в то время совершенно не популярный, в отличие от французского и немецкого. С кем собирался говорить по-английски молодой священник – решительно неизвестно.

Но учиться отец Георгий не слишком любил. Уже весной 1899 года он взял длительный отпуск и уехал в Крым. Как говорил, для поправления здоровья. Там священник поселился в Георгиевском монастыре в Балаклаве - это было чудесное место. Настоящий курорт, окружённый живописными виноградниками. В Крыму Гапон свел знакомство с целым рядом интеллектуалов: либеральным публицистом, армянином Джаншиевым, либеральным писателем-толстовцем Сергеенко-Кучеренко и очень популярным художником-баталистом Василием Верещагиным, который отличался пацифистскими взглядами и не любил армию. Биограф Гапона отмечает всю необычность такой встречи: «Гапон попал в компанию светских интеллигентов, да при том из самой верхушки. А кем был он сам? «Патриархальный священник», как позднее задним числом назвал его добрый знакомец, В. И. Ульянов-Ленин? Ученый церковный человек, насаждение коих было целью Духовной академии? Или — полуинтеллигент из губернского города, «земский статистик?» Похоже, что именно тогда Гапон принял решение посвятить себя «служению народу».

В Ольгинском приюте

Вернувшись в столицу, отец Георгий уже почти не тратил время на занятия в духовной академии. Он нашел себе покровителя — заместителя Победоносцева Владимира Саблера, высокопоставленного церковного чиновника, православного немца, который, подобно всем неофитам, отличался редким религиозным фанатизмом. Саблер считал своей миссией духовное просвещение рабочих, которые, как он полагал, оторвавшись от крестьянских корней, оказывались вовлечены в пьянство, непотребное поведение, вступали в секты или записывались в революционные кружки. Просвещением поручено было заниматься красноречивому молодому священнику Гапону. Провинциал, крестьянский сын, вдруг оказывается вхож к действительному статскому советнику, камергеру, человеку, принятому при Императорском дворе. Да, многого мы не знаем о социальном устройстве Российской империи…

Ему выделили время для проведения нравственных бесед в церкви в Галерной гавани, что на Васильевском острове – месте самом простецком, где обитала преимущественно беднота. Гапон быстро загорелся новым делом и говорил Саблеру, что среди жителей Галерной гавани царит пьянство, а нерабочие дни (которых у рабочих было немало) они проводят в безнравственных развлечениях. Отец Георгий написал проект устава «Общества ревнителей разумного-христианского проведения праздничных дней». Причем, Гапон предложил пойти дальше, чем просто вести с рабочими нравственные беседы. Воспользовавшись своим полтавским опытом, он выступил с идеей организовать при обществе кассу взаимопомощи, чтобы сильнее привязать рабочих к церкви. Но начальство считало, что бесконтрольное распоряжение денежными суммами может быть опасным, и зарубило инициативу Гапона. В знак протеста отец Георгий отказался от дальнейшей работы с Саблером. Благо священнику, снискавшему популярность среди простого люда Петербурга, немедленно предложили куда более престижное место настоятеля храма в Василеостровском приюте Св. Ольги.

Ольгинские дома были сетью государственных (опять мы видим незримую руку, что используя силу государства, тащит Гапона все выше и выше) благотворительных заведений, куда брали детей-сирот, которые не просто получали крышу над головой, но также одежду, пищу и бесплатное обучение ремесленным специальностям, чтобы, по выходу из приюта во взрослую жизнь, они могли самостоятельно прокормить себя. Для Василеостровского приюта было возведено роскошное здание в стиле модерн, ему охотно оказывали помощь представители столичной элиты. Популярность Гапона росла. Особенно любили отца Георгия совсем юные приютские девочки-сироты и немолодые богатые дамы. На его богослужения специально приезжали из других приходов – послушать и посмотреть на тридцатилетнего обаятельного священника. Он устраивал благотворительные сборы, собирал огромные суммы, которые тут же отдавал на благотворительность. Рассказывали, что Гапон несколько раз публично снимал с себя новые сапоги, чтобы отдать их простому нищему на улице.

Падение Гапона

С общественным мнением отец Георгий замечательно умел работать. Его считали чуть ли не живым святым. Знакомства Гапона становились все более весомыми. Он общался с ректором духовной академии Сергием, епископом Ямбургским, с прославленным протоиереем Иоанном Кронштадтским, с бывшим заместителем министра просвещения и сенатором Николаем Аничковым. Но кроме этого, Гапон постоянно бывал в ночлежках, подолгу беседовал с бродягами и босяками. Весной 1902 года Гапон составил проект «К вопросу о мерах против босяцкого нищенства и тунеядства», в котором писал, что ни ночлежки, ни работные дома не способствуют исправлению нравов низов общества. Он вполне здраво отмечал, что среди босяков есть две категории людей: меньшинство — те, кто выбрали такую жизнь по собственной склонности и не способны свернуть с пути порока, и большинство — те, кто «выбыли из честной трудовой колеи» по воле случая и ещё могут вернуться к прежней жизни.

Для помощи этим заблудшим, Гапон предлагал создать трудовые артели, где коллективные труд и взаимный присмотр со стороны артельщиков способствовали бы исправлению босяков и возвращению их к нормальной жизни. Часть заработка артели должна была отчисляться её членам и, заработав 500 рублей, бывший бродяга мог вернуться к нормальной жизни, имея профессию и средства к существованию. Документ был подан на имя самой императрицы, с ним благосклонно ознакомился глава Санкт-Петербургской городской администрации генерал Николай Клейгельс, но по неизвестной причине Гапон получил отказ. Увлеченный артельным проектом отец Георгий совсем забросил и учебу в академии, и работу в приюте, так что одновременно с отказом его уволили с должности настоятеля приютского храма и отчислили из академии. Казалось, Гапона специально готовят в революционеры, то вознося его на самый верх, то демонстративно кидая вниз, порождая неизбежное разочарование в его неспокойной, мятущейся душе.

Ближайший друг священника сенатор Аничков даже донёс в полицию, что Гапон ведет среди простонародья революционные разговоры. Его вызвали на допрос. Но тут следователь Михайлов, специализировавшийся на вербовке революционеров, быстро понял, что Гапон – именно тот человек, в ком нуждаются спецслужбы империи, и обещал помочь. 2 июля 1902 года отец Георгий произнес прощальную проповедь в приютской церкви на Васильевском острове, адресованную многочисленным поклонникам. Он заявил, что его преследуют и гонят «зловещие силы», но правда всё равно восторжествует. После чего уехал на лето в Полтаву вместе с совсем юной выпускницей Ольгинского приюта, которую вопреки законам церкви объявил своей женой. Осенью, по настоятельной рекомендации полиции, Антоний, митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский, подписал распоряжение восстановить Гапона в духовной академии, а вскоре с Гапоном встретился начальник Особого отдела Департамента полиции, звезда политического сыска Сергей Зубатов.

Зубатов был интереснейшей фигурой русской тайной полиции рубежа веков. Он не только успешно ловил революционеров, но и думал, как уничтожить ту почву, на которой вызревает отравленный плод бунтарства. Эти размышления привели его к мысли, что между властью и рабочими нет значительных противоречий. А это значит, что государство может встать на сторону рабочих в их борьбе за социальные гарантии, тем самым выбив почву из-под ног у революционных агитаторов, которые используют социально-экономические требования, как важнейший элемент политической антиправительственной пропаганды. «Если мелкие нужды и требования рабочих, — писал Зубатов, — используются революционерами для... антиправительственных целей, то не следует ли правительству как можно скорее вырвать это благодарное для революционера орудие из его рук и взять исполнение всей задачи на себя?»

Вместе с сыщиком Зубатовым

Создание Зубатовым легального рабочего общества в Москве увенчалось полным успехом. Видя, что на их стороне полиция, рабочие гнали революционеров-агитаторов с заводов, ведь они хотели повышения заработной платы и уменьшения рабочего дня, а не установления парламента и свержения царизма, тем более что теперь их права защищали царские же чиновники. Монархические настроения среди рабочих древней столицы резко пошли в рост. У революционеров деятельность Зубатова вызвала настоящую ярость. Они презрительно называли новую практику «полицейским социализмом», но сознавали собственное бессилие. Ведь точно таким образом в Германской империи канцлер Бисмарк справился с мощным рабочим движением и смог вписать социал-демократов в политическую систему государства в качестве почти конструктивной и совсем не революционной партии.

Опыт было решено распространить на Санкт-Петербург, куда Зубатова перевели в 1902 году. Он немедленно предложил популярному среди рабочего люда священнику Гапону заняться созданием рабочего общества. Тот, разумеется, согласился и рьяно взялся за дело. При этом, священник с самого начала работы гнул свою линию, полагая, что в связи рабочего общества с полицией нет никакой нужды и его надо изначально создавать как независимую общественную организацию, которая одновременно была бы просветительским обществом, профессиональным союзом и кассой взаимопомощи. Зубатову такие идеи не нравились, но настоять на своём он не успел. Проработав в столице меньше года, сыщик был отправлен в отставку.

Политика Зубатова очень смущала нового министра внутренних дел Вячеслава Плеве, который не без оснований видел в зубатовских затеях рискованные игры с революцией, в которых еще непонятно кто кого использует: Зубатов революционеров, или революционеры Зубатова. Плеве сам был отличным сыщиком, успешно и быстро разгромившим «Народную волю». Но, хорошо зная революционеров, он совершенно не верил в революцию, считая, что всё это затеи одиночек-заговорщиков, а значит для безопасности страны надо лишь тщательно и методично уничтожать террористов и их тайные общества. Зубатов же, по мнению министра, занимался какой-то опасной ерундой, лишь поощряя революционеров к действию.

Хотя идеи Гапона куда радикальнее зубатовских, министр Плеве о его работе ничего не знал, и поэтому работа над созданием общества продолжалась по инерции, благо денег имелось в достатке, как из фонда полиции, так и от доброжелательных тайных жертвователей. Хотя Зубатов предупреждал, что без контроля со стороны властей тщеславный и увлекающийся отец Георгий быстро приведет рабочих к революции, его уже никто не слушал. Лишенный власти Сергей Зубатов уехал в Москву, где жил затворником. Когда 3 марта 1917 года он прочитал в газете, что император Николай II отрекся от престола, надворный советник Зубатов, не мысливший Россию иначе как монархией, взял свой револьвер и немедленно застрелился.

Гапон и евреи

Меж тем, уже 10 ноября 1902 года в трактире «Выборг» на Финляндском проспекте состоялось первое собрание рабочих, а 13 ноября на имя градоначальника было подано ходатайство о разрешении основать Общество взаимного вспомоществования рабочим Санкт-Петербурга. Гапон пришел в качестве гостя, он поговорил с народом, а затем по просьбе Зубатова уехал в Москву, где познакомился с работой московской зубатовской рабочей организации. Фактически это означало, что Гапон принят в тайную полицию внештатным секретным сотрудником. Начиная с марта 1903 года Зубатов платил Гапону 100 рублей в месяц (это очень большие деньги, примерно жалование майора, командующего батальоном), не считая платы за отдельные поручения, вроде подготовки доклада «от имени рабочих» на имя министра финансов Сергея Витте. Параллельно, от своего первого покровителя, следователя Михайлова, Гапон получал деньги за слежку за Зубатовым. Жил при этом Гапон очень скромно, почти все деньги инвестировал в репутацию, раздавая значительные суммы нуждающимся рабочим и жертвуя на благотворительность.

В апреле Гапон уже был достаточно известен, чтобы переходить к следующему этапу зубатовского плана – созданию большой столичной рабочей организации. В ней Зубатов решил опробовать новую методику работы – вместо отказа от идеологии сделать ставку на православие и национализм. В новое общество должны были входить только великороссы, малороссы и белорусы православного вероисповедания. Гапон подходил для нового общества как нельзя лучше – малоросский священник, одновременно имевший известность как друг рабочих и сторонник царской власти, к тому же бессеребреник.

Фактически, такая политика была воспроизводством на русской почве еще одного успешного проекта Зубатова — Еврейской независимой рабочей партии (ЕНРП), выступающей не только за рабочих-иудеев, но и за русского царя и монархию. Дело это было реально опасное (тут Плеве оказался совершенно прав) ведь в ЕНРП действовали такие мутные и совсем не склонные к русскому патриотизму персоны, как видные сионисты Иосиф Сапир и Маня Шохат (кстати, позднее, создательница первых социалистических кибуцев в Израиле). С ними Гапон тоже познакомился. Маня Шохат всю жизнь восхищалась Гапоном, оставив о нем воспоминания, в которых особое внимание обращала на симпатии отца Георгия к евреям. «Лояльные сионисты» быстро поладили с Гапоном, договорившись, что тот не будет «обрабатывать» рабочих-евреев, оставив это дело их «единоверцам».

Интересный факт, стоивший Зубатову карьеры: в 1903 году на Юге России евреи из революционных и террористических тайных организаций избегали преследования полиции, собираясь в штаб-квартирах ЕНРП, которую власти считали «нашей» и не трогали. Когда летом началась большая забастовка охватившая весь юг от Баку до Одессы, ее возглавил Шаевич — один из лидеров ЕНРП. Получилось, что Зубатов своими руками вырастил мощную революционную организацию, которая в один прекрасный момент непринужденно предала идеи своего создателя. Зубатов клялся лично пристрелить Шаевича, но при этом яростно защищал его перед Плеве.

Собрание русских фабрично-заводских рабочих

Первое, ещё неофициальное заседание Собрания русских фабрично-заводских рабочих состоялось в апреле 1903 года, а уже в августе Собрание приступило к регулярным сборам, которые проходили в чайной Устюжанина, что на Выборгской стороне. Стартовый капитал в размере 360 рублей внесли «лица, пожелавшие остаться неизвестными» (как показали документы, найденные после 1917 года – поступили они из фонда тайной полиции). Чайная открывалась в будние дни в шесть вечера, по воскресеньям и праздникам — в два часа дня, и была открыта до полуночи. В буфете подавались чай и минеральная вода, алкоголь строжайше запрещался. По средам и субботам проводились публичные лекции и беседы о рабочем движении. По большей части выступал сам Гапон, пересказывавший популярные книжки. Но приходили также известные лекторы вроде геолога Павла Преображенского или правоведа Мордехая Финкеля (он же работал юристом Собрания). В чайной имелся музыкальный кружок, Гапон устраивал платные танцевальные вечера, что в условиях довольно скудного досуга начала ХХ века сильно способствовало увеличению притока рабочих. Организовали также небольшую библиотеку.

Из числа постоянных гостей быстро сформировался актив. Его собирали еженедельно, каждый активист отчитывался, сколько рабочих он успел вовлечь в Собрание за прошедшую неделю. С помощью такой сетевой структуры организация стала очень быстро расти. Доходы от чайной позволили организовать кассу взаимопомощи – Гапон хорошо знал, как это нравится рабочим, нуждавшимся в деньгах. Одновременно, забиравший в свои руки все больше власти отец Георгий, постепенно удалял из Собрания сторонников Зубатова, пока наконец не вычистил их всех. В полиции на это смотрели одобрительно – людям Зубатова не доверяли.

Зато в числе ближайших сподвижников Гапона оказался большевик Алексей Карелин, который говорил про отца Георгия своим партийцам: «Держится он таким образом, что разгадать его нет никакой возможности. Говорят, что он в душе революционер, и революционер яростный». Карелин оказался прав, под маской монархиста уже тогда скрывался ниспровергатель устоев, который со свойственным Гапону непомерным честолюбием, видел себя во главе будущей рабочей революции.

15 февраля 1904 года устав Собрания русских фабрично-заводских рабочих был утвержден заместителем министра внутренних дел и неформальный кружок при чайной превратился в официальную рабочую организацию. Гапон занял в нем пост со скромным названием «представитель Собрания». Полномочия у представителя, впрочем, были диктаторские: он председательствовал на всех заседаниях, представлял Собрание перед государством и иными организациями, вел официальную переписку, контролировал финансы. И, наконец, избирался совсем не рабочими, членами Собрания, а неким кругом из «интеллигентных лиц духовного или светского звания», что нашло бы одобрение в любой масонской ложе. Добавлю совсем немного конспирологии: вы будете смеяться, но когда Гапон предложил на рассмотрение «внутреннего круга» символику организации, она состояла из треугольника, молота, шестерни, наковальни и прочей масонской мишуры, связанной с «Великим архитектором вселенной».

Во главе Собрания

Уже в марте 1904 года на заседании того самого «круга интеллигентных лиц» (почти все пришли из нелегальных революционных партий) была одобрена тайная программа Собрания. Она состояла из трёх пунктов: меры против невежества и бесправия русского народа, меры против нищеты народной и меры против гнета капитала над трудом. Самым важным и секретным был третий пункт, содержавший политические требования, от которых так зарекался Сергей Зубатов. Не случайна и марксистская риторика программы – к тому моменту Гапон давно тщательно штудировал «Капитал» и находился под влиянием марксизма. Но простым рабочим, членам Собрания, про все это не говорилось ни слова. Им рассказывали, что задача общества: защита прав трудящихся и взаимопомощь. Это работало — весной 1904 года Собрание имело уже 11 филиалов, оформленных в виде таких же чайных рабочих клубов. Гапон в считанные месяцы подмял под себя большую часть рабочего движения столицы.

Летом он уже видел себя общероссийским рабочим лидером и пожелал распространить работу Собрания в другие регионы. Он приезжал в те города, где уже действовали зубатовские организации, и пытался с помощью демагогии и подкупа перехватить управление ими. Московский генерал-губернатор, великий князь Сергей Александрович, сразу оценил опасность таких действий, приказав арестовать, а затем выслать Гапона из Москвы. Он сообщил о его деятельности министру Плеве, но того «очень кстати» убили революционеры, так что сведения о смутьянской деятельности Гапона остались невостребованными. К осени 1904 года гапоновскую организацию побаивался сам Санкт-Петербургский градоначальник генерал Иван Фуллон, хорошо понимавший, что порядок в столице, взбудораженной продолжавшейся русско-японской войной, во многом зависит от гапоновцев.

Фуллон (могущественный чиновник!) регулярно встречался с Гапоном и убеждал его воздержаться от забастовок и демонстраций. В это самое время «внутренний круг» Собрания настаивал на переходе к решительным революционным действиям. Революционеры считали ситуацию крайне выгодной – война с Японией затягивалась, что сильно било по престижу власти. Гапон, пытавшийся усидеть на двух стульях, сопротивлялся, но лишь терял авторитет у своих приближённых. Уже в ноябре оппозиция добилась отказа от православия и национализма как идеологии Собрания. Вместо лекций про устройство мира, литературу и историю, перед рабочими стали выступать ораторы с рассказами про грядущее свержение царизма и освобождение трудящихся. Собрание стремительно политизировалось, и Гапону пришлось соответствовать требованиям момента, чтобы не потерять власть.

В ноябре он вступает в тайные переговоры с лидерами радикальных либералов из земского движения. Речь шла об объединении в единый политический блок интеллигенции и рабочих. Фактически Гапон приступил к реализации плана один в один похожего на то, что произошло в начале 1980-х годов в Польше, где профсоюзное (отметим этот факт!) движение «Солидарность» объединило в своих рядах радикальную интеллектуальную оппозицию и независимые рабочие профсоюзы. Тогда этого оказалось достаточно, чтобы всего за десять лет свалить власть коммунистов. Для гораздо более мягкой и гуманной власти Российской империи такой союз мог стать роковым. Тем более, что либеральная оппозиция уже всеми силами расшатывала общественный порядок, действуя по принципу: чем хуже, тем лучше.

Петиция царю

28 ноября Гапон созывает «внутренний круг» и объявляет, что пришло время действовать решительно. Надо встать во главе назревающего революционного движения и подать царю такую петицию, которая заставила бы императора и самодержца Всероссийского склониться перед волей рабочего класса. Левая оппозиция пыталась протестовать, считая, что время петиций прошло, и пора готовить вооружённое восстание. Особенно активно возражал уже известный нам Финкель, который смотрел на рабочих, как декабристы смотрели на солдат – они были для него орудием реализации плана свержения власти, а значит их можно было обманывать ради дела революции. Но авторитет Гапона был всё ещё силен. Его предложение приняли. Это не помешало радикалам начать от имени Собрания несколько забастовок на столичных предприятиях (напомню, во время войны!).

Пока шла работа над проектом петиции, в декабре на Путиловском заводе, крупнейшем в столице, администрация уволила четырех рабочих. Все они были членами гапоновского Собрания. Отец Георгий снова собрал актив и заявил, что Собранию брошен вызов. Было принято решение продемонстрировать силу — выдвинув ультиматум одновременно заводской администрации, градоначальнику Фуллону и государственной фабричной инспекции. В принятой резолюции руководство Собрания сообщало что в случае отказа восстановить рабочих на прежних должностях и уволить мастера, который, как считали рабочие, поступил несправедливо, Собрание не гарантирует мир и покой в Санкт-Петербурге. Это была явная угроза и переход к открыто враждебной правительству деятельности. Директор Путиловского завода не поддался на шантаж и отказал гапоновцам, старший фабричный инспектор дал уклончивый ответ, что дело нуждается в тщательном разбирательстве, а запуганный революционерами генерал Фуллон обещал Гапону полную поддержку, но заявил, что самостоятельно решать такие вопросы не правомочен. В ответ Собрание объявило о начале с 3 января 1905 года забастовки на Путиловском заводе. Бастующие выдвинули новые требования: пересмотр расценок оплаты труда, сокращение рабочего дня до 8 часов, отмена сверхурочных работ и (внимание!) оплата забастовочного времени как рабочего.

Забастовка началась, но прошло несколько дней, и гапоновцы пришли к выводу, что Путиловская администрация не поддаётся. Забастовка рисковала провалиться, уничтожив репутацию и Собрания, и самого Гапона. В этих условиях было решено немедленно готовить петицию на имя Николая II и превратить ее подачу в грандиозную демонстрацию сил с участием сотен тысяч рабочих столицы.

Гапон тогда убеждённо говорил своим ближайшим сторонникам: «Представьте себе, что наши требования не удовлетворят... Забастовка объявляется общая... Полиция до сих пор к нам не вмешивалась: я ее успокаивал, но потом она, конечно, вмешается и крепко вмешается... Мы ей зададим такого жару, какого она отродясь не видывала: всю петербургскую полицию мы обезоружим в течение десяти минут... Ну, значит, появятся казаки, мы и с теми справимся, оружие раздобудем посредством конфискации у полиции и казаков, но его недостаточно... Страсти разгораются. Крик: «на баррикады!» — и 400—500 тысяч могли бы грозно двинуться... но где же взять оружие?.. Против нас солдаты с магазинками... Это, впрочем, не так страшно... Известное психологическое воздействие, и солдаты или часть их могут оказаться на нашей стороне... Но артиллерия!.. Вот где наша главная опасность!.. У нас тоже есть артиллерия — 8 бомб, на всякий случай, я раздобуду... Мне обещали... через неделю будет штук 30...» Это был уже настоящий призыв к мятежу, к революции.

Рабочим показывали и предлагали подписать лишь ту часть петиции, что содержала экономические требования. Но в итоговый вариант вошла и обширная политическая часть: немедленно избрать Учредительное собрание, которому поручить решение всех важнейших вопросов о будущем России, гарантировать свободу слова, собраний, печати, вероисповедания. Завершалась петиция, адресованная императору, угрожающе: «А не повелишь, не отзовёшься на нашу мольбу, — мы умрём здесь, на этой площади, пред твоим дворцом. Нам некуда больше идти и незачем! У нас только два пути — или к свободе и счастью, или в могилу».

9 января 1905 года и все, что было после

И Гапону, и всему руководству Собрания было отлично известно, что Николая II нет в Санкт-Петербурге. Несмотря на это было решено подать петицию в воскресенье 9 января. Ведь революционерам не нужно было согласие императора. Им требовалась кровавая жертва, которая подтолкнула бы народ к революции. Как декабристы в 1825 году были готовы ставить своих солдат под ружейные выстрелы и картечь верных правительству частей гвардии, так и гапоновцы охотно шли на жертвы, которые должны были продемонстрировать обществу «бесчеловечную» политику царизма. Чем больше пострадавших, тем лучше. Не случайно Гапон просил революционные организации Санкт-Петербурга достать для боевиков Собрания не только стрелковое оружие, но и гранаты.

Власти отлично понимали, что шествие вооруженных и решительно настроенных людей, которые используют толпу как живой щит, кончится неизбежным кровопролитием. Гапон был предупреждён о том, что его действия незаконны, но в ответ лишь угрожал властям, а чтобы обеспечить свою безопасность, скрылся в рабочих кварталах столицы. Полиция имела приказ об аресте священника, но не могла исполнить его, так как сторонники Гапона были готовы защищать его с орудием в руках, что непременно превратило бы арест в бойню. Даже приезд Николая II в столицу для встречи с представителями гапоновцев был невозможен – ведь полиция не гарантировала, что сможет обеспечить безопасность императора в условиях, когда гапоновцы открыто готовятся к началу боёв в городе.

Ночью на 9 января в Санкт-Петербург были стянуты военные части. Утром Гапон собрал своих людей и повел их к Зимнему дворцу. Рабочим было объявлено, что отец Георгий будет лично разговаривать с Николаем II и, если тот откажет, подаст сигнал к восстанию. Гапон говорил, что отказ императора означает одно – законного царя больше нет и рабочие должны начинать вооруженное восстание. По законам любой страны мира - это был мятеж, который должен был караться самыми жестокими мерами. Власти приняли решение разгонять потенциальных мятежников по-отдельности, чтобы не допустить собрания больших народных масс в центре города. Первое столкновение случилось у Нарвских ворот, где большую группу манифестантов вел лично Гапон. Гвардейские конно-гренадеры попытались разогнать собравшихся, но в ответ из толпы раздались выстрелы. В ответ поступил приказ «стрелять боевыми патронами». Гапон кричал своим людям: «Свобода или смерть!», но рабочие разбежались, а вооруженные боевики не выдержали столкновения с отлично подготовленной гвардией.

В течение дня были разогнаны демонстрации по всему городу. К 3 часам пополудни стало ясно, что мятеж провалился. Число жертв составило 130 человек, впрочем, Ленин в Швейцарии писал про фантастические 4600 убитых. Именно эта цифра была объявлена каноничной в советской историографии. Гапон бросил своих людей и скрылся из столицы, а затем бежал за границу. Он еще пытался строить из себя лидера революции, но его репутация была погублена даже среди радикальных революционеров, считавших Гапона подстрекателем и провокатором. Гапон жил в Лондоне, пытался договориться то с большевиками, то с эсерами, то с сионистами. Собирал деньги на оружие для «русской революции». История этой части деятельности достойна стать темой еще одного большого и очень авантюрного рассказа, в котором будут фигурировать либералы, революционеры, иностранные разведки и представители властей Российской империи. В этой истории фигурировали огромные деньги, которые исчезали в неизвестном направлении, подковёрные интриги, убийства, заговоры и предательство.

Но для нас важно лишь то, что Георгий Гапон вернулся в Россию, где встретил свою смерть в дачном местечке Озерки. Она пришла в облике нескольких эсеров, которым Центральным комитетом партии было поручено устранить человека, уже сыгравшего свою роль в начале Смуты, но слишком много знающего. Гапона заманили на дачу, там схватили, связали и повесили. Его тело на следующий день нашла полиция. Хотя имена убийц все отлично знали, и они неоднократно публиковались в прессе, никто из них не пострадал, а начавшееся было следствие тихо закрыли. Мертвый Гапон не был интересен никому.