Проект трёх императоров. Часть III

Для того, чтобы старый мировой порядок рухнул, требовалось одно – уничтожить французское государство, которое вот уже более столетия, после Вестфальского мира, являлось гегемоном Европы и обеспечивало стабильность во всем мире. Пока французы призывали к экспорту революции, Екатерина II имитировала контрреволюционную политику и принимала французских эмигрантов.

Продолжаем рассказ о том, как Россия при императрице Екатерине II и императорах Павле I и Александре I сломала мировой порядок и стала великой мировой державой.

Беспорядки во Франции вызвали закономерную реакцию остальных стран Европы. Понимаете ли, очень сложно спокойно сидеть на троне, когда в столице соседнего государства официальные власти в публичных заявлениях своих законных представителей регулярно обещают «удавить последнего короля кишкой последнего священника». Французы все чаще говорили о необходимости экспорта революции, чтобы, как говорили уже в советской России много лет спустя, «на штыках принести человечеству счастье».

Париж превратился в пороховую бочку, где собирались революционеры и радикалы со всего мира, готовившие заговоры против старой «феодальной Европы». Процитированные выше строки хорошо знакомы русскому читателю по «пушкинскому» четверостишию. Но современные исследователи доказали, что поэту приписали авторство анонимного куплета, который, в свою очередь, был всего лишь переводом популярного французского лозунга революционной поры: «Et des boyaux du dernier prêtre. Serrons le cou du dernier roi», основанного на тексте завещания знаменитого аббата-атеиста и коммуниста Жана Мелье.

В то время, как в России присматривались к происходящему во Франции, революционеры решили нанести упреждающий удар в ответ на призывы Австрии и Пруссии к восстановлению законности и порядка. Идея превентивной войны была крайне популярна среди лидеров Законодательного собрания, которые уже строили планы экспорта революции в другие страны Европы, одновременно приступив к «округлению» французских границ. Еще до начала боевых действий французы, не прибегая к излишним доказательствам своей правоты, аннексировали Авиньонскую область и независимые немецкие княжества Эльзаса.

Депутаты Законодательного собрания, по большей части бывшие адвокаты, были плохо знакомы с военным делом и историей, полагая, что при появлении революционных войск угнетенные народы немедленно восстанут, и поэтому война превратится в триумфальное шествие идей революции. Похожие иллюзии в XX веке станут питать российских революционеров-большевиков, которые до начала Второй мировой войны сохранят твердую убежденность в быстром перерастании «империалистической» войны в революцию.

Осень 1791 года прошла в напряженных дебатах. С трибуны парламента звучали речи о скором возмездии тиранам и об освобождении народов. Это вызывало беспокойство европейских дворов, но наносить удар первыми они не собирались, хотя французы постоянно пытались спровоцировать агрессию.

Депутат-якобинец Клод Фоше, до революции — католический священник, ставший в итоге своей карьеры «конституционным епископом» (это главы церковных округов в революционной Франции, назначаемые государственной властью) и, что совершенно закономерно, кончивший свои дни на гильотине, в те дни взывал: «Посылайте же, глупые тираны, всех ваших глупых рабов, их армии растают, как глыбы льда на пылающей земле!» Фраза стала столь известна, что впоследствии была переосмыслена в консервативном ключе Пушкиным в великом стихотворении «Клеветникам России»: «Так высылайте ж к нам, витии, своих озлобленных сынов: есть место им в полях России, среди нечуждых им гробов».

Позиция русского двора по вопросу иностранного вмешательства во внутренние дела Франции была крайне осторожной. С одной стороны, императрица Екатерина II, публично называя себя «роялисткой и по званию, и по долгу», осуждала французскую революцию, как демонстративное попрание законов. С другой стороны, русской правительнице совсем не нравились попытки Австрии и Пруссии оказывать давление на Париж, что не менее явно противоречило идее государственного суверенитета.

В Санкт-Петербурге известия о революции были встречены с большим энтузиазмом. Шли весьма либеральные времена императрицы Екатерины II, называвшей себя «республиканкой на троне», поэтому новости о происходившем в Париже вызвали в обществе самый живой интерес. Очевидец происходившего, французский дипломат граф Луи-Филипп де Сегюр, писал в своих мемуарах: «Вести о революции во Франции распространились в петербургском обществе с поразительной быстротой, однако воспринимались они по-разному — в зависимости от чувств и убеждений тех, кому они становились известны.

При дворе преобладало живое раздражение и всеобщее недовольство; в городе эффект был совершенно обратным. Хотя Бастилия ни в коей мере не могла угрожать никому из обитателей Петербурга, трудно выразить энтузиазм, который вызвала весть о падении государственной тюрьмы, этот первый триумф бурной свободы среди мелких торговцев, купцов, ремесленников и даже некоторых молодых людей высших классов. Французы, русские, датчане, немцы, англичане, голландцы — все обнимались и поздравляли друг друга на улицах, как будто это они сами освободились от тяжких цепей, довлевших над ними».

Но что же праздновали петербуржцы? Уж никак не установление «свободы» и падение «тирании», тем более, что называть тиранией весьма либеральный режим Людовика XVI не получится даже при особом на то желании. Зато очевидно, что в событиях французской революции русские видели ослабление старого конкурента России. Несмотря на сложившуюся в XVIII столетии франкофилию русской элиты, она проявлялась лишь в культурных вопросах, в сфере же политики Франция не вызывала никаких иллюзий, не служила объектом симпатий и виделась русскому обществу очень опасным и сильным недругом, постоянно поддерживавшем всех врагов Российской империи, от турок на юге, до шведов на севере.

В сентябре 1791 года в Санкт-Петербург прибыл посланник принцев Конде и д`Артуа граф Валентин Эстергази, потомок французской ветви знатного венгерского рода, чья родня блистала при Венском дворе. Ему было поручено несколько задач: получить финансовую помощь для роялистской эмиграции, убедить Екатерину II оказать давление на Австрию и Пруссию, чтобы те как можно скорее военной силой свергли революционное правительство и, наконец, присоединиться к военным действиям против революционеров.

Императрица денег дала, благо это не вело ни к каким обязательствам, но зато выставляло Екатерину II с лучшей стороны, а вот от военной помощи и взаимодействия с бряцающими оружием Пруссией и Австрией мягко уклонилась. Императрица в беседе сказала Эстергази, что хотя полностью поддерживает восстановление во Франции законной власти, сделать это должны сами французы, без вмешательства иностранных держав, и войско в Европу она посылать не станет. Очарованный личностью императрицы франко-венгерский граф покинул русскую столицу, везя принцам золото и грустные вести. Впрочем, в те дни все были уверены, что объединенных сил двух крупнейших немецких государств будет достаточно, чтобы сокрушить власть санкюлотов.

Дабы не терять возможность поддерживать связь с лидерами эмигрантов и оказывать на них влияние, Екатерина II договорилась с графом Эстергази о признании одного из принцев династии Бурбонов, регентом в связи с фактическим отстранением короля Франции от власти. То ли желая подстегнуть эмигрантов к действию, то ли иронизируя над их пассивностью, императрица привела пример короля Генриха IV, который начал сражаться за власть, имея всего четыреста дворян, а значит тех нескольких тысяч вооруженных аристократов, что уже записались в различные добровольческие корпуса уже достаточно для того, чтобы с помощью австрийцев и пруссаков восстановить закон и порядок. А русские войска находятся слишком далеко и заняты продолжающейся войной с Османской империей, чтобы отправляться во Францию. Впрочем, позже Екатерина II изменит свою позицию.

Стоит отметить — происходящие во Франции потрясения временно исключили это государство из европейского концерта держав. Парижскому правительству стало элементарно не до внешней политики – решить бы внутренние проблемы страны. Это привело к тому, что наметившийся в конце «старого режима» курс на сближение Франции и России был остановлен, хотя противостояние с Великобританией естественным образом толкало Францию в сторону России, которая пребывала в удивительном состоянии. Хотя английские негоцианты делали большую долю внешнеторгового оборота русского государства, отношения с Лондоном были весьма прохладными и, чем большими оказывались успехи России во внешней политике – особенно в борьбе с Османской империей и расширением влияния в Европе, тем хуже они становились. Причем это происходило не от присущей туманному Альбиону врожденной русофобии, совсем нет. Великобритания всего лишь опасалась усиления позиций России, которые нарушали весьма хрупкий европейский баланс сил.

Несмотря на вежливый отказ в военной помощи эмигрантам, Россия уже начала пользоваться первыми плодами французской революции. Опасения (как показало будущее, весьма справедливые) за свою жизнь заставили множество представителей французской элиты эмигрировать. И тут Россия оказалась одним из самых привлекательных мест для новой жизни. Разумеется, большая часть французов бежала в соседнюю Англию, но жить там мешала дороговизна и полное отсутствие перспектив найти для себя какое-нибудь занятие. Зато Российская империя манила низкими ценами, которые позволяли даже небогатым французам вести достойный образ жизни, доброжелательным отношением к эмигрантам, которых рады были видеть в любом хорошем доме и, что немаловажно, ощущением безопасности, которого не было у эмигрантов, обосновавшихся в немецких княжествах у границы с Францией.

Суверенитет этих государств в значительной мере зависел от благосклонности более сильных соседей, и поэтому любой эмигрант дрожал от мысли, что власти выдадут его революционным властям. Французская эмиграция в Россию составила около 15 тысяч человек. Почти девятьсот из них нашли себя на русской государственной и военной службе – и это были отличные специалисты, с хорошим образованием и отличной практикой. Имена многих из них вписаны в русскую историю, например, строитель Одессы герцог Арман де Ришелье, будущий премьер министр королевского правительства после Реставрации монархии, генерал губернатор Новороссии граф Луи де Ланжерон, организатор множества морских исследовательских экспедиций адмирал Жан де Траверсе, создатель здания Петербургской Биржи и множества дворцов архитектор Жан Тома де Томон и многие другие — люди искусства, чиновники, дипломаты, офицеры.

В иное время они вряд ли оказались бы в далекой северной стране, которая еще недавно казалась дикой и варварской. Но, благодаря беспорядкам на родине, посвятили русскому народу долгие годы, а многие и всю жизнь. Появление в России столь большого числа иностранных интеллектуалов, бежавших от ужасов революции, стало во многом причиной того культурного прорыва, что случился в начале XIX века. Очень интересен профессиональный выбор эмигрантов, сделанный русской императрицей. Если ранее, с начала своего правления, Екатерина II предпочитала общаться с писателями и философиями, то теперь ее внимание оказалось обращено к более практичным материям – среди контактов правительницы лишь военные и ученые, те, чья работа принесет наибольшую пользу государству. Идеологи же в период революции слишком опасны, и их надо держать о себя подальше.

Как только из Франции началась заметная эмиграция, русская императрица немедленно стала оказывать ей покровительство. Провозглашая себя защитницей законности, прав короля и аристократии, Екатерина II сделалась очень популярной среди французских роялистов. Она оказывала помощь не только тем эмигрантам, что решали обустроиться в России, но и оказавшимся в других странах. По Европе немедленно прокатился слух, о том, сколь хорошо относятся к беглецам в далекой России, и это очень способствовало увеличению притока эмигрантов.

А пока Екатерина II выжидает последствий естественного хода события, вернемся в Париж. Несмотря на всевластие Законодательного собрания, Франция все еще оставалась монархией, и поэтому депутаты требовали от Людовика XVI скорейшего объявления войны. Король, не желая бессмысленного кровопролития, всеми силами затягивал ответ на этот вопрос. К 20 апреля 1792 года тянуть время уже не получалось, и Людовик XVI под давлением радикалов был вынужден выступить в парламенте, поддержав объявление войны Австрии. На ночном заседании большинство депутатов высказалось в пользу начала боевых действий, что вызвало большой энтузиазм в народе.

В это самое время пламенные контрреволюционеры готовились к битвам. К началу 1792 года дворяне-эмигранты, среди которых было немало офицеров королевской армии, создали три добровольческих корпуса: виконта Андре Мирабо, принца Луи Конде и графа Карла д`Артуа. Принц Конде, до революции большой либерал, быстро понял, что либерализм и революционные порядки сочетаются очень плохо, и в 1789 году, вскоре после взятия Бастилии, отправился в эмиграцию. Там, уже в следующем году, он издал воззвание, в котором призывал благородных людей со всей Европы отправиться в поход для освобождения «несчастного монарха» Людовика. Несмотря на громкие названия, эмигрантские корпуса были скорее символическими военными частями, не являлись серьезной военной силой, зато оказались как нельзя кстати революционерам в Париже, которые использовали образ вооруженных аристократов-контрреволюционеров в своей пропаганде, рассказывая доверчивому народу, как дворяне с оружием в руках идут вместе с иностранцами восстанавливать старые порядки.

К началу военных действий казалось, что преимущество на стороне французов. Они выставили более 140 тысяч солдат, которым противостояли меньшие силы союзников, к тому же принадлежащих нескольким государствам, координация между которыми оставляла желать лучшего. Но как только раздались первые выстрелы, выяснилось, что всего за несколько революционных лет когда-то лучшая армия Европы, французская, полностью разложилась под влиянием революционной пропаганды. Солдаты не доверяли своим офицерам, видя в них тайных контрреволюционеров, а там, где командиров избирали нижние чины, офицерами могли оказаться люди, может быть очень хорошие и популярные среди солдат, но чаще всего совершенно неспособные к командованию.

План революционеров был незамысловат и полностью традиционен для французской стратегии: прикрывать границу в Эльзасе, направив основной удар на Австрийские Нидерланды (нынешнюю Бельгию), земля которой, населенная по большей части франкоговорящими валлонцами, была давним объектом экспансии Франции. План казался весьма реалистичным, тем более, что в Австрийских Нидерландах были весьма активны местные революционеры, которые еще в 1790 году попытались устроить переворот, но были подавлены австрийцами. Депутаты наивно полагали, что как только французская армия перейдет границу, народ Бельгии сражу же восстанет и добровольно присоединится к Франции.

Четыре колонны революционной армии двинулись в наступление, но по всем пунктам план провалился: валлонцы не стали восставать против власти чужеземцев, а как только французы увидели стройные линии австрийских войск у города Монс, так сразу среди солдат разнесся слух об измене, и испуганные французы стремительно бежали. Законодательное собрание сделало вид, что ничего плохого не случилось и начало тасовать колоду командующих, рассчитывая на то, что рано или поздно во главе армии окажется действительно талантливый полководец. Но успеха это не принесло, и боевые действия остановились до августа. Французы боялись снова идти в наступление, а коалиция не слишком желала воевать и была вполне удовлетворена первыми успехами.

В июле главнокомандующий союзников герцог Карл Брауншвейгский, преодолел все внутренние разногласия и решил перейти к более активным действиям. Поскольку война уже шла, и агрессорами в ней выступили французы, герцог 25 июля в Кобленце огласил манифест, адресованный жителям Парижа.

В нем говорилось, что французы обязаны подчиняться своему законному королю и вернуть ему свободу действий. В случае неподчинения ответственность возлагалась на депутатов Законодательного собрания, представителей муниципалитета столицы и командование Национальной гвардии. В заключение герцог решил немного напугать парижан, заявив, что если королю будет грозить хоть малейшая опасность, то он войдет в Париж и отдаст город во власть своих войск, а все виновные в унижении Людовика XVI будут арестованы и казнены. Манифест, как вскоре оказалось, стал очень большой политический ошибкой, которая заметно упрочила положение новых революционных властей.

Продолжение следует…