Запретная экскурсия

Уважаемые посетители! Всем вам были розданы памятки с правилами поведения в музее. Сейчас я проведу для вас дополнительный инструктаж. Машина времени позволяет нам изучать историю подлинно, без посредников. Однако она же обязывает нас соблюдать меры предосторожности: трогать исторические фигуры или разговаривать с ними запрещено. Это будет рассматриваться как незаконное вмешательство в исторический процесс, нарушители будут немедленно арестованы и преданы суду. Людям с сердечно-сосудистыми заболеваниями и эпилепсией нельзя пользоваться машиной времени. Замалчивание диагнозов означает принятие вами ответственности за последствия.

В остальном же путешествие в машине времени полностью безопасно. Наш музей овладел этой технологией в совершенстве, трансвременные переходы внешне незаметны глазу и выглядят как обычный проход между залами. Не переходите между залами без указания экскурсовода, потому как после трансвременного прохода вы не вернётесь в тот же зал, заблудитесь между эпохами, ненароком нарушите исторический процесс, после чего сядете на пятнадцать лет, а может, и вовсе станете причиной апокалипсиса или ещё какого массового смертоубийства. Никому этого не надо.

Слушайте экскурсовода очень внимательно, и вы получите удивительное погружение в мир запретов эпохи СССР! Сейчас же я передаю вас вашему экскурсоводу Вергилию Леонтьеву. Вергилий, пожалуйста.

Здравствуйте, господа! Нас сегодня ждёт увлекательное путешествие по почти забытой теме. На то есть масса причин. Во-первых, большая часть наших героев подчёркнуто анонимны, не блистали на страницах газет, в книгах и кино, которое они цензурировали. Во-вторых, и это даже более важное соображение, массовое сознание на историческом расстоянии обращает внимание на более крупные события и отбрасывает более мелкие. И так как советский период был наполнен массовыми катаклизмами с миллионами человеческих жертв, то они и вспоминаются в большей степени. Сами видели группы в музее Сталинградской битвы, в музее истории ГУЛАГа, на расстрельных полигонах.

И всё-таки советская цензура по-настоящему удивительна! За полторы тысячи лет в истории нашей страны не было ни одного периода, в котором свобода говорить, показывать, рисовать и думать была настолько серьёзно ограничена. И, полагаю, что больше такого и не будет.

Надеюсь, что наш музей верно служит этой цели. В конце концов, мы тут занимаемся противоположностью цензуры. Ведь задача цензора состоит в том, чтобы чьё-то творение кануло в небытие. Мы же из небытия достаём не только творения, но и самих цензоров, хаха!

Ну что ж, довольно предисловий. Пройдёмте в первый зал.

Так, господа, тут очень много людей, вы не переживайте, проходите мимо них, как проходите через обычную толпу, главное, не трогайте людей специально. Они вас не видят, но если вы кого прям толкнёте, то они могут задуматься. Мы сейчас находимся в здании Смольного института благородных девиц. Архитектор — Джакомо Кваренги. Уже пять веков здесь находится резиденция губернатора Санкт-Петербурга, а сейчас, в 1917 году, здесь проходит II съезд Советов рабочих, крестьянских и солдатских депутатов.

Именно с этого съезда и с этого здания начинается история советской цензуры. Тут важно обратить ваше внимание на контекст. Видите, у выхода сплотились две группы людей, которые выходят наружу? Это депутаты правых социалистов и меньшевиков. Они выходят, потому что воспринимают съезд несмешным фарсом. И их тоже можно понять. Дело в том, что Советов в России насчитывается 1429 штук, а на съезде были представлены только 402. Так получилось, потому что Ленину было очень важно получить на съезде большевистское большинство, поэтому он отправил приглашения большевизированным Советам, а Советам с преобладанием других фракций — не отправил. Чтобы вы понимали уровень бреда этой ситуации, 10% делегатов в этом зале — это латыши. Вы могли слышать об этом ныне ассимилированном народе, если интересуетесь периодом большевистской революции.

Попробуйте почувствовать удивительную дерзость этого момента! Ленин нарушает не только правила государства, в котором он производит революцию, но и правила игры, под которыми сам расписался. Тут хорошо виден ленинский стиль: перед ним стоит шахматная доска, он берёт пешку и просто кидает её в строй оппонента. Уходящие оппозиционеры думают, что всё в ближайшее время образумится — советская система восстанет против Ленина и благоразумие победит. Хуже того, видите глаза людей, которые стоят вокруг Ленина. Они сильно запавшие и очень усталые. Руки плотно сжаты на груди, пока Ленин диктует съезду воззвание к рабочим и крестьянам. Они считают, что Ленин сошёл с ума. Им кажутся ошибкой оба процесса, которые он запустил в последние два дня, — и восстание в Петрограде, и фарсовый съезд. Они не чувствуют себя победителями. Они думают, что выходящие из Смольного правы и по факту, и политически.

Параллельно всем этим звонким речам за 4 километра идёт штурм Зимнего дворца. А Ленин блистает на заведомо нелегитимном съезде, который не признают даже левые партии и ближайшие сторонники, которые считают, что он забыл принять таблетки и это какое-то недоразумение. Съезд выпускает два декрета — о мире и земле, — а большевики собираются на заседание ЦК в этом же здании. Тут нам нужно будет подняться по лестнице, чтобы послушать диалог.

Обратите внимание, насколько это вымотанные люди. Они готовили и съезд, и вооружённое восстание последние несколько недель; после старта этих двух событий у всех из них, кроме Ленина, есть задние мысли. Да-да, вот в эту комнату проходите. И вот вечер после первого дня съезда. О чём же они говорят?

Да, друзья! О формировании правительства!

— Как назвать его? — рассуждает вслух Ленин. — Только не министрами: это гнусное, истрёпанное название.

— Можно бы — комиссарами, — предлагает Троцкий, — но только теперь слишком много комиссаров. Может быть, верховные комиссары?.. Нет, «верховные» звучит плохо. Нельзя ли «народные»?

— Народные комиссары? Что ж, это, пожалуй, подойдёт. А правительство в целом?

— Совет Народных Комиссаров?

— Совет Народных Комиссаров, — подхватывает Ленин, — это превосходно: пахнет революцией.

На следующий день большевики спустятся и предложат съезду сформировать правительство под названием Совета Народных Комиссаров. Лояльный съезд с ними согласится, а ещё через день они опять вернутся сюда, но будут уже не ЦК большевиков, а целым Совнаркомом.

Сейчас, секунду, перемотаю. Ну вот, как видите, у нас здесь сидят всё те же люди. И они склонились над бумагой. Ленин ходит по комнате и диктует Каменеву текст, тот записывает, остальные смотрят.

— Не-по-ви-но-ви-ни-ю больше… Нет, нет, не большевистскому. Так не годится. Со-ве-ту. Чёг’т возьми, ну то же не то! Надо по-дг’угому. Во! Г’абочему и кг’естьянскому пг’авительству!

По завершении творчества черновик перепечатывают на машинке, Ленин берёт перо и ставит свою подпись. Так на свет появился Декрет о печати. По факту этот декрет запрещает всю критику правительства Ленина. Это начало становления советской цензуры. До её полного оформления ещё далеко, Ленин даже не прописывает профильного цензурного органа — запрещать периодические издания по декрету может только лишь сам Совнарком.

С другой стороны, долго ждать тотальной цензуры советским гражданам тоже не пришлось.

Но обо всём по порядку. В этой же комнате в здании Смольного института Совнарком принял следующие три указа, усиливающих цензуру. Мы сейчас быстро перемотаем полгодика труда Совнаркома.

Через 2 недели после введения декрета о печати Совнарком выпускает постановление о монополии на печать объявлений. Проще говоря, запрещает всем газетам, кроме своих собственных, торговать рекламой. 28 января Совнарком выпускает декрет о революционном трибунале печати. Теперь за контрреволюционные высказывания можно схлопотать штраф и сесть в тюрьму. И 4 марта правительство выпускает «Декрет о контроле в кинопредприятиях», вводящий в кино цензуру, которую осуществляет уже не центральное правительство, а местные советы.

А сейчас я прошу вас пройти в следующий зал. Мы переместились в Москву, на улицу Знаменку, 19. Это, собственно, дом Апраксиных, построенный в конце XVIII века итальянским архитектором Франческо Кампорези. Здание пережило большой пожар 1812 года и до сих пор используется структурами Министерства войны. Это одна из немногих большевистских традиций, которые сохраняются в нашей стране к XXVI столетию.

Под нужды военного министерства это здание попало в 1918 году, когда в нём расположился Революционный военный совет во главе со Львом Троцким. Уже в июне 1918 года у Реввоенсовета появился военно-цензурный отдел, в который мы сейчас с вами и идём. Это учреждение во многом опередило своё время и является первым предвестником тотальной сталинской цензуры.

Прошу, господа. На первый взгляд кажется, что вы видите некий сумбур и беспорядочно бегающих перегруженных обязанностями людей. Хотя во всём этом есть определённый порядок. Попробуйте не фокусироваться взглядом на людях, а просто обратите внимание на столы.

За столом № 1 у нас сидят цензоры-сортировщики. Их задача — распределить всю корреспонденцию, которая идёт в Красную армию и из неё, по типам писем: заказные, международные и так далее. После чего письма передаются за стол № 2, он же — секретный. За ним цензоры стола № 2 отделяют от общего потока писем особо важные — письма офицеров, военспецов, людей с доступом к военной тайне.

Опять же парадокс. Под военной тайной в эпоху военного коммунизма понимался очень широкий круг сведений. Среди них, например, информация, которая может вызвать упадок духа. Но за столом № 2 концентрировались именно на специфически секретной информации — от важных людей и ведомств.

Со стола № 2, уже убрав из общего массива особенно чувствительную переписку, письма возвращаются обратно на стол № 1. Оттуда их несут на стол № 3. Он относительно небольшой, потому как это стол цензоров-руководителей. Они не читают письма, они формируют задачу сотрудникам со стола № 4 — рядовым цензорам. В среднем рядовой цензор читал по 200 писем в день, а руководитель со стола № 3 определял ему задачи. Собственно, четвёртый стол — самый большой. Тут проходит чтение абсолютного большинства писем красноармейцев и к красноармейцам.

Ох, едва ли хоть кто-то хотел бы оказаться на работе цензора со стола № 4. Это бюрократический ад. Первым делом, они крайне осторожно вскрывают конверты, дабы не повредить ни одной печати — так им предписывает инструкция. После чего начинается чтение. Письма, проходящие их цензуру, отправляются на стол № 6 — за ним сидят «заклейщики», которые после заклеивания передают письма за стол № 1 — «сортировочный». Заметьте: за стол № 1 письма попадают уже в третий раз — сейчас отсюда они будут отправлены на почту.

Но так происходит только с письмами, которые прошли цензуру. А ведь конфискации подлежали все письма шпионского и контрреволюционного характера, шифрованные, с неясным смыслом, содержащие сенсационные слухи, а также пропаганду антимилитаризма. Это настолько размытая формулировка, что цензор, перед которым мелькает 200 писем в день, может найти «неясный смысл» чуть ли не в любом письме. С другой стороны, если он вдруг найдёт в письме что-то негодное, ему нужно будет писать меморандум, а потом вместе с оригиналом письма нести его на стол № 7 — «осведомительный», который, в свою очередь, будет запускать на основании найденного процессуальное производство. Всё это дело происходит на фоне Красного террора, так что за неправильное письмо можно и расстрелять.

При этом, даже в случае, если с письмом всё хорошо, цензор стола № 4 всё равно должен написать меморандум — о состоянии боевого духа, народных настроениях и так далее. Общую сводку также составлял стол № 7.

И так выглядела работа только лишь отдела досмотра частной переписки! В соседней комнате цензоры слушают телефоны, в другой — досматривают все фильмы, в третьей — периодическую прессу, в четвёртой — литературу. И всё это делает аппарат одного ведомства, даже без всякого законодательства.

С концом гражданской войны военная цензура не будет упразднена, а будет передана ВЧК в 1921 году.

За 1918 и 1919 большевики национализировали или уничтожили всю частную печать. Было создано Государственное издательство РСФСР — по аналогии с Госбанком в финансовой сфере, оно взяло на себя роль регулятора в печати. И нам пора в следующий зал.

Мы находимся сейчас в 1920 году, в Москве, и это знаменитейший дом Пашкова. Архитектор — Василий Баженов. Это одно из самых красивых зданий классицизма за всю мировую историю направления. Понятно, почему правительство решило выкупить дом Пашкова для Московского университета в XIX веке. В нём образовался Румянцевский музей, крупнейшее имперское собрание рукописей. После того как к власти пришли большевики, здание осталось хранилищем литературы. В нём разместился Спецхран! Или специальное хранилище для изъятых книг.

Напоминает обычную библиотеку. Только это её самая настоящая запретная секция! Сейчас здесь пока не очень много томов, спецхран открыли совсем недавно. Начался он вот с этой книжечки, присмотритесь. Автор Аркадий Аверченко, название «Дюжина ножей в спину революции». По жанру — сборник сатирических рассказов. Надо отметить, что книжица эта не осталась в памяти народной, едва ли её кто-то сейчас помнит, и ещё меньше кто читал. Однако Ленин на книжицу обиделся и принял решение создать спецхран литературы, подлежащей изъятию. Ирония судьбы: книжка всё-таки упорно стремится войти в историю, но даже не из-за таланта автора, а из-за реакции Ленина.

Ещё одна ирония судьбы: структура, которая прятала литературу от людей, называлась Главполитпросвет, а возглавляла её супруга вождя революции — Надежда Крупская.

Сейчас я включу режим быстрой перемотки и мы с вами понаблюдаем за движениями людей в течение 70 лет в спецхране дома Пашкова. Вы видите, как они носятся, расставляют, сортируют тома, добавляют новые и новые запрещённые, контрреволюционные, белогвардейские книги. Заметьте, что в спецхране расположен читальный зал. Он не для любых желающих, а для ведомственных сотрудников, которые долго согласовывали свой пропуск, чтобы исключительно для служебных нужд ознакомиться с запрещёнкой. Книги, попавшие в спецхран, могли в связи с изменениями политики оказаться в государственной библиотеке имени Ленина, а потом обратно вернуться на место. Видите решётку? Там особо запретная секция, с двумя печатями цензоров. Получить туда доступ почти невозможно.

К концу советской власти в спецхране в доме Пашкова собралась весомая коллекция. 27 000 советских и 250 000 иностранных книг, 572 000 номеров иностранных журналов и около 8500 годовых комплектов иностранных газет. Встречаются удивительные экспонаты. На обложке французская классика, первые страницы описывают злоключения графа Монте-Кристо, а дальше — сплошная антисоветская публицистика. Рядом расположен иностранный журнал о рок-н-ролле, неплохая коллекция литературы, чтобы понимать джаз.

Но тут вы должны понять, что в спецхране, как ни крути, содержится по одному экземпляру. Это именно что библиотечная каталогизация неугодного, не хранение всего. Где же остальное?

В следующем зале нас ждёт прогулка по природе.

Это овраг в окрестностях Тулы. Молодые люди в будённовках выкидывают из грузовиков тома изъятой литературы. Крупская, начальник Главполитпросвета, в первую очередь берегла советских граждан от неугодного, под которым понимала литературу религиозную, монархическую и лубочную. Сожжение книг носило систематический характер. В первые годы советской власти библиотеки по всей стране пустели, а спецхраны росли. Но большая часть литературы оказывалась в подобных местах.

Молодые люди раскраснелись и запыхались. Литературное наследие Российской Империи, подлежащее уничтожению, большевики считали в тоннах. Один из будёновцев кидает книги из кузова. Они раскрываются посередине, и дальше их неудобно брать, его одергивает коллега и говорит ставить на край грузовика. Парень в кузове не понимает, в чём проблема, и продолжает швырять. Коллега его грубо одёргивает и грозит кулаком. Он соглашается умерить пыл, и дело идёт быстрее. Кажется, кузов пуст. Региональный начальник Главполитпросвета, который вышел вперёд трудящихся, держит в руках книгу. Это, господа, Новый завет. Он достаёт спички и поджигает её, держит аккуратно, чтобы не обжечься, пока пламя не разгорелось. И скидывает свой факел в овраг. Сухие книги разгораются быстро. Будёновцы поначалу смотрят, как огонь охватывает тома, но довольно быстро пламя начинает подниматься на десятки метров в высоту. На краю оврага становится нестерпимо жарко, главполитпросветители отгоняют грузовики. И всё-таки, видите, они не могут оторваться от этого гипнотического зрелища и продолжают смотреть.

Только при Брежневе изъятую литературу прекратят сжигать, а станут перерабатывать на макулатуру.

Пройдёмте в следующий зал. Тут мы перемещаемся в Москву на Китайгородский проезд, 7, в 1935 год. Вы видите здание, которое построено в 1912 году под нужды складов делового двора. Здание представляет такой суровый модернизм, без излишеств. Однако на дворе у нас сталинизм, возвращение культа античности и претензии на советскую псевдоимперскую эстетику, поэтому здание перестраивают — на фризе устанавливают барельефы. Слева-направо по барельефам можно отследить, как скульптуры от нужд заказчика переходят к своему собственному проявлению как художников.

Слева мы видим медицинскую сценку: сдача крови и проверка температуры. Чуть правее медсёстры и врачи замеряют рост мужчины и проверяют на обходе девушку. Далее впервые появляется обнажённая натура. Пациентка моется, а медсестра готовит для неё полотенце. На следующем барельефе все больные выздоровели, играют в теннис, занимаются физическим трудом и сидят с детьми. Все уже счастливы, но на фризе ещё осталось место — для художника — и тут он отрывается по полной и делает барельеф с пятью обнажёнными красотками, стройными, с пышными формами — и ещё ребёнок на полу играет, подчёркивая, что они фертильны.

Украшения и перестройка здания произошли из-за решения открыть в нём ведомственную поликлинику наркомата тяжёлой промышленности. Но одновременно с поликлиникой в здании располагался Главлит — всемогущее главное управление по делам литературы и издательств.

Позже, когда СССР окончательно и бесповоротно признает женскую обнажённую натуру чем-то неприличным, подобные скульптуры будут «одевать». Так произошло, например, с «Девушкой с веслом» в Парке Горького — изначально девушка была изображена голой, а потом её перелепили, добавив плавательный костюм. Изменились и пропорции её фигуры. Голая девушка олицетворяла грацию, одетая — явно работала на заводе. Но барельеф на самом здании Главлита сохранился в изначальной форме до наших дней.

Сейчас нам нужно будет пройти в кабинет директора Главлита.

Главлит появился в 1922 году как главный цензурный орган СССР в области печати. Таковым он будет оставаться до его распада. Изначально Главлит цензурировал не только литературу, но также радио и живопись. Какое-то время Главлиту подчинялся Главрепертком, ведавший цензурой кино и театров. Позже эти функции были переданы Госкино и Гостелерадио СССР, которые скопировали институциональный подход Главлита.

Главлит установил цензуру в СССР как тотальную и предварительную. Все произведения искусства перед публикацией должны были с этого момента пройти цензуру, и исключений не было. Так будет оставаться до самого конца советского режима.

До восстановления Империи историки выделяли два периода либерализации советской цензуры — «Оттепель» и «Гласность». Исследования имперских историков показали, что эти периоды нельзя считать полноценной либерализацией. Никаких институциональных перемен не произошло. Цензоры контролировали весь поток информации и подвергали запретам всё неугодное. Списки неугодного варьировались от эпохи к эпохе. Они как разрешали что-то, так и запрещали ранее разрешённое. Взять хотя бы демонстрацию женской груди в искусстве. При Сталине к этому относились спокойно, а начиная с хрущёвской оттепели — куда более истерично.

Куда более важно, что Хрущёву нужно было приобрести репутацию более либерального правителя, чем Сталин. Потому лояльные ему авторы начали описывать эпоху как «Оттепель». В реальности при Хрущёве продолжал работу ГУЛАГ, при Хрущёве чекисты расстреливали мирные демонстрации, приговаривали к высшей мере наказания за операции с иностранной валютой. Наконец, именно в Оттепель произошла популяризация карательной психиатрии как инструмента воздействия.

Я это всё к тому, что цензура в СССР до 12 июня 1991 года, дня подписания декларации независимости РСФСР и второго декрета о печати, не претерпевала серьёзных изменений с образования Главлита.

И потому мы не будем с вами останавливаться подробно на всех эпохах цензурных ведомств, а проиллюстрируем работу аппарата двумя днями из жизни Главлита в 1935 году.

Дни выбраны вовсе не случайно. Ведь в эти дни происходит смена директоров. Старый — Волин — сдаёт дела и уходит в отставку, а новый — Ингулов — заступает на должность. Извне советской системы эти люди очень похожи. Оба украинские евреи, у обоих вымышленные фамилии и имена. Первого при рождении назвали Иосиф Ефимович Фрадкин, второго — неизвестно как, свою биографию он фальсифицировал. Большевицкое следствие выявило только, что его настоящая фамилия то ли Рейзер, то ли Брейзер. Оба интеллигенты.

Внутри советской системы эти люди очень отличаются. Волин — старый большевик, стал им задолго до революции, работал редактором большевицких газет, в самой революции участвовал в качестве организатора. До и после работы в Главлите Волин занимался сугубо интеллигентскими задачами на службе советской власти. В 1941 году он отправился в Смоленск, чтобы читать лекции красноармейцам. Там он оказался в фашистском окружении, после чего начал организовывать партизанское движение, став во главе партизанского отряда. Год отвоевал партизаном, параллельно писав черновики будущей книги «Всенародная партизанская война». После чего на высланном для него самолёте улетел в Москву, выпустил книгу, а потом снова ушёл на фронт. Удивительная биография! Такой еврейско-большевицкий Юнгер, советский бесславный ублюдок! Умер в 1957 году своей смертью, похоронен с почестями.

Другое дело Ингулов. Ингулов успел побывать патриотом Российской Империи, повоевать в Первую Мировую войну, агитировать за левых эсеров и Учредительное собрание, зачислиться в большевицкую партию сразу после разгрома Учредительного собрания, после чего стать профессиональным стукачом. В федеративный период существовал термин «телекиллер», описывающий журналиста, который в эфире телеканала уничтожает деловую и личную репутацию людей. Так вот Ингулов был газетным киллером, который уничтожал карьеры писателей своей критикой. Он попал в фавор и в фаворе ему нравилось заниматься публичными доносами. Ингулов писал: «Критика должна иметь последствия! Аресты, судебную расправу, суровые приговоры, физические и моральные расстрелы…»

И это действительно очень разные биографии очень разных людей. Оба усилили цензуру. Волин действовал интеллигентно и аккуратно, высылал внутренние циркуляры о том, чтобы цензоры не допускали самоуправств — в общем, боролся с перегибами на местах ещё до появления знаменитой формулировки в эпоху Большого террора. Однако также он беспощадно заполнял и спецхраны, и овраги идеологически вредной, религиозной, белогвардейской литературой.

Правление Ингулова пришлось на массовые процессы, Большой террор, чистки в ВКПб. И это сложное время для менеджмента. Сегодня автор — уважаемый партийный и государственный деятель, всю его литературу нужно растиражировать, завтра он — враг народа, всю его литературу нужно уничтожить. Вдобавок к этому обратите внимание на всеобщий порядок чисток в СССР. Чистки начались с партии и распространились во все страты и структуры общества, то есть они должны были пройти и в Главлите. Эпоха была такая, что все сидели как на иголках и пытались выжить сами ценой других.

Сейчас мы перемотаем на судьбоносный момент. 1936 год. Ноябрь. За столом, собственно, сам Ингулов, вокруг него заместители. Они рассматривают документ. Это список из 174 книг 38 авторов. Ингулов спрашивает, есть ли тут нужда что-нибудь добавить. Замы роются в заметках и докладных записках и дописывают ещё три книги. Ингулов ставит на списке роспись и печать, список уходит в типографию ведомства, после чего тиражом в десятки тысяч экземпляров рассылается по библиотекам всех уровней. И по всему СССР выезжают грузовики, в которых сидят парни в будёновках. Грузовики ненадолго останавливаются у спецхранов, а потом держат путь к оврагам.

Всё это создаёт в обществе определённый климат. Однако начальство требует от Ингулова побороть вредительскую литературу, и тот продолжает. Одновременно с этим ему нужно провести чистку — потому что все враги народа должны быть найдены. Он увольняет 11 человек.

После чего в ЦК ВКПб Лев Мехлис обращает внимание, что Ингулов своими списками запрещённой литературы создаёт ощущение, мол, в стране цензура, а ещё у него 11 человек неблагонадёжных работали. Ингулов попадает в опалу. На дворе Большой террор, каждый день расстреливают по тысяче человек, каждый час по сорок. Ингулов понимает, что скоро его очередь.

Вот он в свою последнюю неделю в должности директора Главлита. Это последняя его неделя на свободе. Он понимает, что ему грозит, и ему нужно как-то выпутаться из этого положения. Человек в крайней степени изнеможения. Мешки под глазами фиолетовые и спускаются ниже носа. На волосах сало, скопившиеся за неделю. На столе бардак, чернильные кляксы, грязные чашки чая, лежит револьвер, партийная литература, но сам Ингулов сосредоточен над одним листком, по которому бойко пишет. Не бойтесь, подойдите, посмотрите! Да, господа! Всю последнюю неделю своей жизни Ингулов, отчаянно надеясь спастись, писал доносы на своих коллег, на советских журналистов и писателей.

Доносы не помогли. Ингулова расстреляли. Следующим руководителем Главлита стал Николай Садчиков. Он продолжил составлять списки литературы к изъятию, за что его предшественника и расстреляли.

В следующем зале нас ждёт прогулка по Балтийскому морю. Пройдёмте, господа. Мы с вами сейчас на борту пассажирского парома «Обербюргеймастер Хакен». Он так назван в честь главы города Штеттина, где паром и был построен. Этот паром изначально служил для перевозок пассажиров между Россией и Германией. Мы сейчас в 1922 году, билеты всем пассажирам этого рейса советское правительство купило за свой счёт. Кроме того, все пассажиры судна едут в один конец. Советское правительство оплатило им не путешествие, а изгнание со своей земли, потому что они не подходили под нужды нового строя.

Надо отметить, что пароход вполне достойный. Работает ресторан с кухней по европейским стандартам, есть каюты первого класса. И всё-таки люди, уплывающие из Советского Союза, не хотели покидать Россию. Их выслали насильно.

Поглядите в лица пассажиров. Мрачный сидит философ Бердяев, рядом с ним потухший Иван Ильин. Держится со статью князь Трубецкой, филолог и основатель евразийства. Рассеян будущий председатель исторического общества Кизеветтер. Подавлен проектировщик ЦУМа и Главпочтамта Зворыкин. 33 человека — философы, публицисты, общественные деятели, учёные — получили от Родины отказ, сообщение, что они ей больше не нужны.

Через 70 лет пароход назовут философским. И это будет только первый подобный пароход. Всего за 1922 и 1923 годы вышлют примерно 1000 человек, из которых треть будут неугодными инакомыслящими, а остальные — члены семей. В 60-е — 80-е вышлют ещё около 100: Солженицына, Бродского, Лимонова.

И вот они всматриваются в воды Балтийского моря, обречённые жить без России, а за ними осталась Россия, обречённая жить без них.

Как так произошло? Создав Главлит, учредив цензуру предварительную и тотальную, СССР лишился институционального способа её расширять. Дальше оставалось только совершенствовать её форму.

Однако, столкнувшись с инакомыслием даже в тотальной системе, СССР и не думал пасовать. Последним бастионом перед общим согласием с марксистско-ленинскими идеями оставался человек: его живая воля, взгляды и мысли. И Советский Союз не собирался этого бастиона пугаться. Что такое человек перед машиной тоталитарной системы, перемалывающей миллионы, дробящей классы, шагающей в будущее?

И вот человека можно просто гуманно вышвырнуть из страны. Но не ограничиваться же этим.

Нам пора в следующий зал. Друзья, это квартира № 13 в Москве на Большой Ордынке, 17. Изначально усадьба принадлежала купцам Куманиным, но сейчас в ней размещаются квартиры писателей. В тринадцатой квартире живут Виктор Ардо и актриса Нина Ольшевская. Они дружат с Анной Ахматовой, которая сегодня у них держит приём. На приём приглашены ученики Анны Ахматовой: Бродский, Бобышев, Найман, Рейн. Ахматова их опекает, учит и наставляет на путь истинный.

Десять лет назад отгремел XX съезд КПСС. Культ личности Сталина был разгромлен, его перезахоронили, памятники посносили, в прошлом году страна полетела в космос. И всё-таки среди советских людей находятся защитники Сталина. Люди, утверждавшие, что он был прав. Ахматова не может найти с ними общего языка.

Её мужа — Николая Гумилёва — убили. Его арестовали по делу Петроградской боевой организации и расстреляли. Позже советская же прокуратура установит, что никакой Петроградской боевой организации не существовало, то есть великого русского поэта арестовали и убили по заведомо сфабрикованному поводу. Существует байка, которая достаточно похожа на правду: к арестованному Гумилёву приходят чекисты и спрашивают: «Здесь сидит поэт Гумилёв?». Кавалерист русской императорской армии Гумилёв отвечает: «Нет. Здесь сидит офицер Гумилёв». Поэта Гумилёва чекисты ещё хоть как-то могли выпустить, офицер Гумилёв же подлежал расстрелу.

Её сына — Льва Гумилёва — гноили в лагерях 15 лет. Ахматова описала свой опыт стояния в очереди среди горюющих женщин-родственниц заключённых в тюрьме Кресты в поэме «Реквием».

Опять поминальный приблизился час.

Я вижу, я слышу, я чувствую вас:

И ту, что едва до окна довели,

И ту, что родимой не топчет земли,

И ту, что, красивой тряхнув головой,

Сказала: «Сюда прихожу, как домой».

Хотелось бы всех поименно назвать,

Да отняли список, и негде узнать.

И если зажмут мой измученный рот,

Которым кричит стомильонный народ,

Пусть так же они поминают меня

В канун моего поминального дня.

В этот вечер гости ожидают хозяйку раута. Ахматова выходит очень царственная, на ней длинное тёмно-лиловое платье в пол, на плечах шаль, а волосы с того стояния у Крестов всё так же остались седыми, она демонстративно не закрашивает их, делает их частью своего образа. Живой классик двигается размеренно и плавно, она здоровается, завязывается разговор, и Ахматова сообщает гостям, что написала кое-что. Её просят прочесть. И вот Анна Андреевна поднимается и объявляет заголовок: «Защитникам Сталина».

Это те, кто кричали: «Варраву

отпусти нам для праздника!». Те,

кто велели Сократу отраву

пить в тюремной глухой тесноте.

Им бы этот же вылить напиток

в их невинно клевещущий рот.

Этим милым любителям пыток,

знатокам в производстве сирот.

Миллионы людей убиты, миллионы людей сгноили в ГУЛАГе, миллионы людей замучили голодом. Но человек есть, человек жив, человек сохраняет живую волю, всё помнит, всё сохраняет в себе и груз тоталитарной машины не может его сломить.

И тоталитарная машина делает робкий шаг навстречу. Она не стремится к абсолютному согласию, она стремится изолировать и дискредитировать пассионарных инакомыслящих. Видите внимательно слушающего рыжего юношу? Это Иосиф Бродский. И мы сейчас шагнём на два года вперёд, чтобы проследить за его судьбой. Пройдёмте.

Мы сейчас находимся в здании Психиатрической больницы № 2 города Ленинграда, так при большевиках назывался Санкт-Петербург. Это здание начала XIX века, которое сначала было смирительным помещением для буйных, а потом ещё при Александре II стало психиатрической больницей.

Пройдёмте, пожалуйста, нам нужно зайти в палату для буйных. Процесс против Бродского по делу о тунеядстве был вызван тем, что его стихи советскому правительству сугубо не нравились. В ходе процесса его отправили на обследование в психиатрию, чтобы выяснить, пригоден ли он к работам в отдалённой местности. Да, да, вот эта палата, заходите. Вот, собственно, вы видите ход обследования.

Бродский лежит на кровати в овощном состоянии, потому что ему вкололи галоперидол. Его дофаминовые рецепторы подавлены, он не чувствует эмоций. Это серьёзный нейролептик, который подавляет человека очень глубоко. Он не может сосредоточиться ни на одной мысли, ему тяжело шевелить конечностями, почти невозможно, в голове туман, он слабо осознаёт, что с ним происходит. Он ощущает, как будто его сознание ему не вполне принадлежит. Мысли вроде как есть, но он не может ни осознать их, ни управлять ими. Все его эмоции сводятся к сильнейшей апатии. Он не принадлежит себе, как будто заперт внутри своей собственной головы.

Вокруг Бродского трудятся два медбрата. Они готовят его к укрутке. Это якобы лечебная процедура, но на самом деле это просто пытка. Медбратья мочат полотенца в ледяной воде. Они замотают Бродского в них с головы до ног, чтобы его карцер в голове дополнился ощущением пронзительного холода. А потом они положат его к батарее. Полотенца начнут сохнуть, потом нагреваться, ткань полотенец будет приходить в реакцию с кожей поэта, это будет ощущаться, как будто по телу распространились тысячи порезов на полсантиметра в глубину. Вместе с тем будет подниматься температура, и холод будет сменяться жаром. И всё это внутри мысленного каменного мешка.

Интересно, что и врачи, и медики, которые де-факто пытают поэта — это не постановочные чекисты, это реальные врачи с образованием. Но им сказали, и они делают.

Бродский будет вспоминать три недели в Психиатрической больнице № 2 с ужасом. Тюрьму, в которую его посадят, он будет воспринимать как отдых в сравнении с этим. По итогам впечатлений от карательной психиатрии он напишет поэму «Горбунов и Горчаков».

Советы пытались искоренить человека. Они пытались изгнать несогласных, убить несогласных, сгноить несогласных в лагерях. В карательной психиатрии они пытались искалечить душу несогласных. И самое удивительное, что всё это они делали! Но человек упорно шёл своим путём, и слово упорно находило свою дорогу. Бродский выйдет отсюда, его выгонят из страны, но он станет одним из самых известных русских поэтов второй половины XX века. Ахматова на его процессе, глядя на его мучения, сказала: «Какую биографию делают нашему рыжему!».

И она была права. Вы знаете Бродского, вы читали Ахматову, вы слышали об «Архипелаге ГУЛАГе», вы читали запрещённого Булгакова, мы до сих пор, пока воюем, наступаем под стихи Гумилёва и выдерживаем тяготы под «Час мужества».

А что же они? С той стороны. Друзья, нам пора в последний зал.

Это Красная площадь в Москве в 2037 году. Сотая годовщина Большого террора. На площади довольно людно, но справа выделяется группа людей с красными флагами. Их человек 15, они стоят перед оцеплением, и с ними беседует капитан полиции.

— Господа, это решение принято всенародно, и оно будет исполнено. Вы можете тут скандировать и возмущаться, но я должен вас предупредить, что в случае попыток прорыва оцепления вы будете подвергнуты административному аресту.

— Как вы можете! Он основатель нашего государства!

— Я в данном случае исполняю решение народа, исторические дискуссии я с вами вести не буду.

Вы видите незнакомое здание на площади. Это мавзолей Ленина. Его построили после смерти вождя революции, и вот сейчас, в 2037, году его разберут. Детали мавзолея поместят в музей большевизма. Сейчас к зданию подъезжает катафалк. Он отвезёт тело Ленина в крематорий, откуда урны с его прахом отвезут на кладбище города Симбирска, в котором Ленин родился.

Палачи русского народа старались закрепиться в нашей коллективной памяти. Они ставили себе памятники, переименовывали в честь себя города, называли в честь своих коллег метро, университеты, больницы. Вы не поверите, но даже в начале XXI века таких названий в России было очень много. 2037 год в этом смысле переломный. К 2050 Россия полностью декоммунизируется. Большая часть большевиков будет стёрта из истории. Вы едва ли можете вспомнить, кто такой Свердлов. А в честь него была названа целая область нашей страны!

Вы не помните цензоров, вы не помните палачей и вы забыли орду мелких стукачей, которые терзали наш народ весь XX век.

Они исчезли. Они ничего в своей жизни не создали, они пытались мешать создавать другим, они становились сапогом на горло народа. И вот так мы им отплатили. Если подумать, то по-другому и быть не может.

Возомнившие себя богами большевики обрекли себя на то, чтобы исчезнуть. И никакой другой финал этой истории придумать невозможно.