ОККУЛЬТИЗМ В РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ

Для начала стоит признать очевидное: русский оккультизм не свалился на страну из парижских салонов или индийских ашрамов.

Почва была подготовлена давно. Народная Россия веками жила в режиме двоеверия, где православная икона соседствовала с домовым, русалкой, порчей, дурным глазом и «нечистой силой». Крестьянин мог ходить в церковь, соблюдать посты, а потом без особых внутренних противоречий обращаться к знахарю или подозревать соседа в колдовстве. Русская религиозная жизнь всегда была куда сложнее расхожего образа благочестивого деревенского подвижничества и лапотной простоты.

На верхних этажах общества все выглядело солиднее, но суть оставалась похожей. Еще в XVIII веке в Россию пришло масонство: тайные ложи быстро стали не только мистическими, но и интеллектуально-политическими клубами. В стране без публичной политики закрытая ложа давала возможность обсуждать реформы, нравственность, устройство государства и собственное спасение души.

После Французской революции Екатерина II быстро почувствовала в этом угрозу: тайные собрания уже не казались ей безобидными играми просвещенных господ в фартучках.

Настоящий мистический взрыв начался позднее — во второй половине XIX века.

Россия быстро менялась: города росли, фабрики гудели, старая церковная картина мира теряла монополию, а интеллигентский позитивизм многим казался духовной жестянкой. Людям той эпохи хотелось не только хлеба, конституции или школьного образования. Им хотелось чуда.

И вот тут на сцену выходит спиритизм. Столы вертелись, духи стучали, медиумы впадали в трансы, а серьезные люди пытались объяснить все это языком науки.

Весьма забавно, что спиритизм в России продвигали не только скучающие дамы, которым не хватало сильных ощущений после обеда. В его популяризации участвовали люди с университетскими званиями: Александр Аксаков, зоолог Николай Вагнер и химик Александр Бутлеров.

Они устраивали сеансы, приглашали иностранных медиумов и пытались доказать, что разговоры с потусторонним миром являются не салонным фокусом, а серьезным предметом исследования.

В итоге дело дошло до комиссии Дмитрия Менделеева. Более выразительную сцену для Российской Империи придумать трудно: пока одни ученые открывают законы природы, другие требуют признать, что мебель в гостиной вступила в контакт с загробным миром.

Комиссия не превратила спиритизм в официальную науку, зато сделала ему прекрасную рекламу. Почти год медиумические опыты обсуждались в прессе, и вся история только сильнее разогревала публику.

Вскоре у любителей загробного мира в России появился журнал «Ребус». Начавшись как издание загадок, он превратился в настоящий домовой комитет русского медиумизма: спиритизм, телепатия, гипноз, астрология, хиромантия, теософия, гомеопатия и прочие радости человека, которому тесно в скучном материальном мире.

Даже Чехов не удержался от издевки: в его рассказе черт жалуется, что добра уже нет, совращать почти некого, поэтому многие черти устроились сотрудничать в «Ребус». Нечистая сила не погибла, а просто перешла в журналистику.

Причем «Ребус» был не только бумажным пристанищем спиритической моды. По воспоминаниям современников, жена редактора Виктора Прибыткова считалась сильным медиумом: при ней якобы раздавались странные стуки, стол зависал в воздухе, а в комнате происходили прочие явления, от которых скептик начинал раздражаться, а читатель — еще сильнее верить в правильность оформления годовой подписки.

К началу XX века Петербург окончательно становится оккультной столицей империи.

По полицейским сведениям, к 1913 году в городе насчитывалось почти 400 гадалок и 16 предсказателей судьбы. При редакциях эзотерических журналов вроде «Изиды» и «Мага» собирались оккультисты, продавались амулеты и заказывались гороскопы.

Где-то рядом работали министерства, заседали чиновники, спорили депутаты, а за углом человеку уже обещали приоткрыть завесу судьбы за вполне земную плату.

Дореволюционный мистический рынок поражает почти современной деловитостью. Сегодня эзотерика продается через телеграм-каналы, рилсы и онлайн-консультации, а тогда — через журналы, объявления, редакционные кружки, книжные лавки и личные рекомендации.

Человеку могли предложить гороскоп, консультацию, амулет, оккультную литературу, разговор о судьбе, попытку объяснить болезнь, любовь, неудачу или страх перед будущим.

Перед нами не только духовный поиск, но и полноценная городская индустрия тревоги. Спрос рождал предложение, предложение обрастало красивыми словами, а красивые слова постепенно превращались в культурную моду.

Колоритный символ этой двойственности — Григорий Мебес. Днем — респектабельный преподаватель физики и математики, человек формул, классов и правильного педагогического тона (среди его учеников был Николай Гумилев). А вечером — заметный петербургский оккультист.

Уже в советское время при обыске у него нашли библиотеку, молельню с алтарем, халаты и пентаграммы. Картина почти идеальная: учитель физики, пентаграммы и чекисты, которые входят в комнату, где старый мир еще пытается разговаривать с невидимым. Впрочем, оно и понятно: большевики не хотели делиться монополией быть главными чертями в стране Советов.

А рядом с большими именами возникали и совсем уж удивительные истории.

В марте 1900 года Владимир Соловьев получил письмо от никому неизвестной нижегородской журналистки Анны Шмидт. На шестнадцати страницах она изложила собственное религиозное учение и сообщила, что считает себя новым воплощением Марии Магдалины, Церкви и Мировой души. В самом Соловьеве она, в свою очередь, узнала земное воплощение Христа.

Казалось бы, обычная провинциальная странность, одна из тех историй, которые должны закончиться в корзине для бумаг. Но Серебряный век был устроен иначе. Письмо Шмидт привлекло внимание Сергея Булгакова, Павла Флоренского, Андрея Белого, Александра Блока и Николая Бердяева. В эпоху, где каждый второй искал новую религию, даже женщина, объявившая себя Мировой душой, могла оказаться не городской сумасшедшей, а поводом для серьезного философского разговора.

Разговор об оккультизме в поздней Империи часто не мог обойтись без наивных рассуждений вроде «увлечение чертовщиной настолько проникло во все слои общества, что даже Император (!) не был ей чужд».

В этом контексте остановимся на расхожей истории про Низье Филиппа — французского целителя, знакомого с Царской Семьей, которого противники монархии представляли чуть ли не оккультным наставником двора. Рядом обычно вспоминают и Папюса — французского мистика, популяризатора мартинизма и одну из известных фигур европейской эзотерики.

Из всего этого иногда делают вывод, будто Николай II и Его Семья были погружены в спиритизм, тайные ложи и салонную чертовщину. Но здесь начинается область не столько фактов, сколько политизированной мифологии.

Противники Государя охотно использовали религиозные интересы Августейших, чтобы через дискредитацию ее окружения ударить по репутации самой монархии. Так Филиппа превращали в опасного оккультиста, Распутина — в сектанта и почти колдуна, министров — в изменников, безумцев или тайных агентов.

Гораздо убедительнее выглядит другое объяснение: Царская Семья искала не оккультистов, а людей религиозного склада, христиански настроенных, монархически верных и лично преданных.

Мартинистская среда в России действительно существовала, Папюс был известной фигурой европейского оккультизма, а часть русской публики увлекалась подобными учениями. Но это еще не значит, что самого Императора нужно автоматически записывать в масоны или спириты. Версия о принадлежности Николая II к тайной ложе не имеет надежной документальной опоры.

С Распутиным ситуация еще сложнее: его образ как дьявола, колдуна, гипнотизера, «темной силы» и почти инфернального хозяина Царского дворца — это абсолютный миф. Реальность была совершенно иной и заслуживает отдельного текста.

Пока всех интересующихся могу лишь отослать к многотомной биографии Распутина за авторством историка Сергея Фомина — там «оккультная» тема вокруг Государя разобрана самым подробным образом.

Между тем сам факт, что Распутин в общественном сознании запомнился именно в таком виде, исключительно важен, — это симптом эпохи. Страна была настолько заряжена мистическими ожиданиями и слухами, что реальный человек довольно быстро превратился в персонажа народной демонологии. В этом смысле Распутин интересен здесь не как «колдун», а как зеркало позднеимперской фантазии.

Пока вокруг двора множились слухи, Серебряный век превращал оккультизм в художественную программу.

Символисты хотели не просто писать хорошие стихи, а менять мир при помощи искусства. Слово для них было не набором букв, а почти магическим инструментом.

Андрей Белый писал о магии слов, Вячеслав Иванов собирал вокруг себя полурелигиозную атмосферу «Башни» (одного из самых знаковых мест сбора символистской интеллигенции), а мистические дамы вроде Анны Минцловой входили в литературные круги так, будто пришли не на вечер, а на тайную операцию по перестройке русской культуры.

Минцлова сознательно выглядела человеком «не от мира сего»: тяжелый взгляд, черный бесформенный балахон, сходство с Блаватской и манера производить на людей почти гипнотическое впечатление.

Она мечтала о розенкрейцерских схемах, духовных братствах и новой миссии символистов. В какой-то момент русская литература почти всерьез начинает выглядеть как кастинг в тайный орден: Иванов — Роза, Белый — Крест, вокруг — ожидание нового храма духа.

Неудивительно, что поэты тоже развлекались соответственно.

Гумилев рассказывал, как в парижской молодости пытался увидеть дьявола. Подробности лучше оставить любителям дешевых гримуаров, но сама сцена прекрасна: будущий поэт путешествий, мужества и акмеистической ясности в юности будто бы доводил до конца опыт, от которого его товарищи благоразумно отказались.

Валерий Брюсов, по свидетельству Владислава Ходасевича, в 1904–1905 годах занимался оккультизмом, спиритизмом и называл себя «черным магом».

Возможно, он не столько верил в мистику, сколько превращал само занятие ею в эстетический жест. Декаденту ведь не обязательно действительно верить в демонов. Иногда достаточно вести себя так, будто демоны существуют и внимательно следят за твоей литературной карьерой.

Отдельно стоит сказать о Елене Блаватской. Это была русская авантюристка мирового масштаба: цирковая артистка, пианистка, медиум, ясновидящая, основательница Теософского общества и автор «Тайной доктрины».

Витте вспоминал о закрытом пианино, которое в ее присутствии якобы играло само собой. Ее разоблачали, подозревали в мошенничестве и даже шпионаже, но влияние Блаватской оказалось огромным. Теософия давала людям удобную мечту о единой древней истине, которая будто бы лежит под всеми религиями.

(И нет, Блаватская, к сожалению, не изобретала известный символ «черное солнце», это миф).

На подобной почве вырос интерес к Гурджиеву, Успенскому, Рериху, Агни-йоге и десяткам других. Николай Рерих подарил истории формулу, достойную отдельной афиши: Иисус как первый коммунист.

Максим Горький интересовался гипнозом и телепатией как возможностью влияния на массы, а богостроительство Луначарского пыталось создать марксистскую религию без личного Бога, но с новой святостью масс.

Вот тут мистическая линия уже напрямую смыкается с политической. Вчера люди пытались управлять духами, завтра — массами. Вчера искали скрытую энергию в медиуме, завтра — в народе.

Оккультный психоз не обходил стороной и правых, сторонников Трона. Наша публика охотно использовала язык демонологии, закрытых обществ и заговоров. Еврейство, масонство, либерализм, социализм, революция и демократия сплетались в единую картину тайной войны против старого порядка.

Да, «еврейский заговор» — конспирологические сказки, а «Протоколы сионских мудрецов» — доказанный подлог. Это всем известно. Однако то, что все предсказания ультраправых сбылись, а евреи играли непропорционально большую роль в революции… забудьте. Об этом, возможно, в другой раз.

В общем, монархисты искали целителей и праведников, символисты — магическое слово, футуристы — шаманскую заумь, социалисты — коллективную энергию масс, а городские обыватели — гадалку, которая объяснит будущее проще, чем передовица в газете.

Оккультная мода проходила поперек сословий и партий. Она стала общим языком эпохи, которая разочаровалась в старых ответах, но еще не нашла новых.

После революции большевики, разумеется, принялись разоблачать весь этот мир как суеверие, мракобесие и буржуазный пережиток. Что ж, гадалки, демоны, спиритические столы и беседы с духами — это, конечно, смешные сказки для темных людей. Совсем другое дело — мировая революция, новый человек, отмирание государства и всеобщее бесклассовое равенство.

Большевики не уничтожили жажду чуда, они просто ее национализировали. Старое оккультное воображение было объявлено пережитком, но сама вера в то, что историю можно магически переломить и создать нового человека почти заклинательной силой идеологии, никуда не исчезла. Просто теперь это называлось не мистикой, а марксизмом-ленинизмом.

Сегодня, когда рынок гаданий и эзотерических консультаций снова чувствует себя прекрасно, дореволюционная история перестает быть музейной экзотикой.

Механизм остался тем же. Когда мир становится слишком тревожным, человек ищет не только факты, но и знаки. Ему мало сводок, прогнозов и официальных объяснений. Он хочет, чтобы кто-то посмотрел на его страх и сказал: все это не хаос — у происходящего есть тайный смысл.

В этом смысле современная тарологиня из соцсетей и петербургская гадалка начала XX века работают с одним и тем же человеческим материалом. Меняются декорации, но не меняется запрос.

Разумеется, сама по себе тяга к тайному не делает эпоху обреченной.

Историческая Россия была православной страной, и именно православие оставалось ее духовной осью. Но вокруг этой оси существовала сложная человеческая жизнь. Люди верили, сомневались, искали чудо, увлекались модными учениями, спорили с наукой и пытались разглядеть за повседневностью некий высший порядок.

Оккультная сторона поздней Империи важна не потому, что она «разоблачает» старую Россию, а потому, что показывает ее живой, многослойной и нервно чувствующей приближение огромного перелома.

Нынешний интерес к гадалкам и тарологам сам по себе не стоит превращать в повод для паники. Люди всегда искали чудо там, где им не хватало внутренней опоры.

Но главное — чтобы эти по-своему невинные увлечения не обернулись настоящим торжеством темных сил.

Ведь однажды в русской истории это уже произошло.