СЕКСУАЛЬНЫЕ ИЗВРАЩЕНИЯ СОВЕТСКОЙ ЭЛИТЫ

После революции большевики некоторое время действительно выглядели экспериментаторами в вопросах пола, семьи и брака. Старые моральные нормы были сломаны, а ранний советский режим пытался представить себя более свободным, чем «отсталый» царский мир.

Но уже при Иосифе Сталине маятник резко качнулся в обратную сторону: 7 марта 1934 года постановлением ЦИК СССР была введена уголовная ответственность за мужеложство с лишением свободы на срок от трех до пяти лет.

Это был не просто юридический поворот. Советская власть начала говорить о гомосексуализме не как о частном пороке, а как о социальном преступлении, связанном с разложением, шпионажем, фашизмом и враждебной средой.

Максим Горький в статье «Пролетарский гуманизм» дошел до знаменитой формулы: «Уничтожьте гомосексуалистов — фашизм исчезнет». Николай Крыленко, один из главных советских юристов, объяснял новый курс в том же духе: в среде трудящихся, строящих общество на «здоровых принципах», таким людям не место.

Так возникла характерная советская картина: порок объявляется не просто грехом или болезнью, а политической угрозой. Вчера это была интимная сфера, завтра — контрреволюция, шпионаж, вредительство и полный фашизм. Государство получало право влезать в самые закрытые стороны человеческой жизни и стряпать из них уголовное дело.

Вот только беда: пока советская пропаганда обличала «половое разложение», в самой большевистской верхушке подобных сюжетов хватало с избытком.

Первый неудобный пример — Георгий Чичерин, нарком иностранных дел и один из главных людей ранней советской дипломатии.

Тема его гомосексуальности давно обсуждается в историографии. Для нас Чичерин важен не как «скандальная история», а как симптом эпохи: в 1920-е человек с такой репутацией мог быть лицом советской внешней политики, а уже в 1930-е тот же тип сексуальности начнут описывать языком уголовщины, фашизма и государственного разложения.

С Чичериным особенно хорошо видно, насколько быстро менялась советская мораль. Вчера революция ломала старые нормы и позволяла себе выглядеть почти освободительным экспериментом. Сегодня та же самая власть начинает клеймить гомосексуалистов как социально опасный элемент.

Не потому что общество внезапно стало нравственным, а потому что государство решило: теперь оно само будет определять, какая интимная жизнь допустима, а какая превращается в политическое преступление.

Но в вопросе морального уродства красных лидеров куда характернее пример главной иконы современных советских патриотов — Иосифа Сталина.

Во время туруханской ссылки будущий вождь жил в Курейке, где вокруг него возникла история с Лидией Перепрыгиной. По распространенной версии, ей было около 13–14 лет, когда у нее началась связь со Сталиным; позднее с этой историей связывали рождение сына Александра Давыдова.

Сохранилась докладная записка председателя КГБ Никите Хрущеву, где фигурировал этот сюжет. В ней говорилось, что Лидия, будучи четырнадцатилетней, родила от Сталина сына.

Иными словами, человек, которого потом превратят в символ строгой советской морали, уже в дореволюционной биографии имеет черную педофильскую кляксу.

Дальше начинается уже не ссылка и не деревенская история, а самый центр кремлевского быта.

Авель Енукидзе был не случайным человеком, а крупным советским функционером и старым большевиком, близким к высшим кругам власти.

В дневнике Марии Сванидзе он описан как человек личного разложения, сводничества и интереса к несовершеннолетним. Полностью смаковать эти записи нет никакой необходимости: важен сам факт, что внутри сталинского окружения существовал персонаж, которого современники связывали с крайне тяжелыми формами девиаций.

История Енукидзе показывает, что речь шла не только о тайных склонностях отдельных чекистов. Кремлевская система распределяла квартиры, путевки, театры, дачи, санатории, доступ к начальству и карьерные возможности.

В такой среде интимная сфера легко становилась продолжением аппаратной власти. Человек распоряжался не только бумагами, но и человеческой зависимостью.

Именно здесь советская мораль начинает выглядеть особенно фальшиво. Обычному человеку рассказывали о скромности, дисциплине, труде и новой семье. А внутри властного слоя существовала среда, где доступ к женщине, артистке, подчиненной, зависимому человеку или несовершеннолетней становился частью большого механизма распределения.

Не отдельная слабость, не бытовая случайность, а особая номенклатурная система.

Отдельный слой этой истории — дипломатический и полусветский круг раннесоветской Москвы. Тут сложно не вспомнить Льва Карахана, Дмитрия Флоринского и Бориса Штейгера.

Карахан в таких описаниях проходит скорее как дипломатический ловелас. Флоринский — как гомосексуал-гедонист из старой дипломатической среды. Штейгер — как человек полусвета, доносчик и один из возможных прототипов булгаковского барона Майгеля.

Этот сюжет важен не потому, что все перечисленные фигуры были вождями первого ряда. Важнее другое: революционная власть очень быстро обросла собственным высшим обществом, где дипломатия, иностранцы, салоны, доносы, карьера и сексуальные девиации тесно переплетались друг с другом.

Старый свет большевики разрушили, но новый советский полусвет появился почти сразу.

Впрочем, слуховая среда не ограничивалась дипломатическим полусветом. В орбиту подобных пересудов попадали и фигуры партийной верхушки — Каменев, Радек, Зиновьев и другие старые большевики.

Вокруг Зиновьева, например, ходили слухи о «Гришке Втором», якобы ленинградской клиентуре и бисексуальных пристрастиях; в позднейших пересказах рядом с ним иногда появляется и Каменев — уже не как самостоятельный герой убедительного «дела», а как персонаж той же мрачной партийной мифологии.

Радек, в свою очередь, чаще всплывает не в связи с конкретной перверсией, а как типичный представитель старобольшевистского полусвета: циничный, салонный, окруженный разговорами, интригами, иностранными контактами и компроматом.

Подавать все это как твердо доказанную биографию было бы натяжкой. Но именно в качестве слухов эти истории показательны. Вокруг большевистской верхушки очень рано возникла атмосфера, где личная жизнь, сексуальные перверсии, аппаратные интриги и политическая борьба сливались в один мутный поток.

Даже когда фактов не хватало для обвинительного акта, самой среды было достаточно, чтобы подобные слухи казались современникам правдоподобными.

Получается характерная картина. В пропаганде — рабоче-крестьянская простота, ненависть к буржуазному разложению и презрение к старым салонам. В реальности — новая элита, новые салоны, новые привилегии и новые тайны. Только вместо дворцов и титулов теперь были наркоматы, спецквартиры, дипломатические приемы и близость к аппарату.

Ну, и вместо статных мужчин и женщин высокой культуры и европейского образования — вчерашние уголовники.

А вот, к примеру, еще один образцовый символ советской «морали» — Генрих Ягода.

Обыск у бывшего главы НКВД превратился в настоящую опись закрытого мира советского начальства. В акте от 8 апреля 1937 года перечислены 22 997 рублей, 1229 бутылок вина, большинство из них заграничные, 11 075 заграничных сигарет, заграничные пальто, костюмы, дамские вещи, меха, ковры, оружие, антиквариат и прочая роскошь.

Но самая выразительная часть описи касалась не денег и не импортного барахла: отдельными строками у Ягоды указаны 3904 порнографических снимка и 11 порнографических фильмов.

Дальше — еще выразительнее: коллекция курительных трубок и мундштуков, большая часть которых прямо названа порнографическими; заграничные предметы санитарии и гигиены, включая презервативы; и резиновый предмет сексуального назначения (!!!).

До падения резиновый член — был привилегией. После — стал уликой.

История Ягоды важна еще и потому, что она показывает советскую элиту в момент разоблачения. Пока человек встроен в аппарат, его быт защищен статусом и страхом окружающих. Как только он проигрывает политическую борьбу, та же самая система превращает закрытый быт в обвинительный материал.

Впрочем, преемник Ягоды, Николай Ежов, был еще красочнее.

В заявлении от 24 апреля 1939 года бывший нарком внутренних дел не просто признавал абстрактное «морально-бытовое разложение», а подробно перечислял собственные однополые связи (что запрещено на территории РФ — Ред.).

Документ начинается почти исповедально. Ежов сообщает следствию о «давнем пороке» и относит первые эпизоды педерастии еще к ранней юности, когда жил то ли в учении, то ли в сексуальном рабстве у портного.

Дальше он называет людей и обстоятельства. Во фронтовой обстановке, по словам Ежова, у него была сексуальная связь с солдатом Филатовым. В 1919 году — с секретарем Антошиным, инженером-радиотехником.

В 1924 году в Семипалатинске — с давним приятелем Дементьевым. В 1925 году в Оренбурге — с Боярским, председателем Казахского облпрофсовета, позднее директором Художественного театра в Москве.

Там же появляется еще один советский педераст Филипп Голощекин. Ежов писал, что после переезда в Кызылорду фактически переселился к нему на квартиру, часто оставался ночевать, и между ними установилась сексуальная связь, продолжавшаяся до отъезда Ежова.

Особенно характерен финал. В 1938 году, уже после снятия с поста наркома внутренних дел, Ежов снова сходится с Дементьевым. Тот около двух месяцев живет у него, а сексуальные отношения возобновляются уже в Москве, на квартире Ежова.

Затем появляется дивизионный комиссар Константинов. Он часто бывает у Ежова на квартире и на даче, иногда с женой, иногда без нее, остается ночевать.

Ежов признает сексуальную связь и с ним. Тут же он добавляет, что в одно из посещений Константинова вместе с женой занялся сексом и с ней. Завершается вся эта картина, достойная Тинто Брасса, короткой фразой: «Все это сопровождалось, как правило, пьянкой».

Отдельно в этом ряду стоит Михаил Калинин.

На публике он был «всесоюзным старостой», почти дедушкой советского государства. Внешне простой, народный, привычный, неопасный. Но в поздней мемуарной и публицистической традиции вокруг него закрепился устойчивый сюжет о пристрастии к юным балеринам.

Уровень доказанности здесь ниже, чем у акта обыска Ягоды или следственных материалов Ежова, но сам образ важен. Даже официальный дедушка советской власти обрастает не аскетической, а вполне двусмысленной репутацией.

Отдельно можно вспомнить и культурную элиту. Сергей Эйзенштейн — не вождь партии, но один из главных советских режиссеров и пропагандистов мирового уровня.

Его эротические рисунки и двусмысленная игра с телесностью давно обсуждаются как часть наследия. Сам Эйзенштейн отрицал свою гомосексуальность, но говорил о бисексуальной тенденции на интеллектуальном уровне.

Режиссер тут особенно показателен именно в качестве контраста. Советское искусство делало из тела символ труда, подвига, массы, героизма и революционного напряжения.

А личный архив одного из главных творцов этого канона уводит нас совсем в другую область — туда, где тело перестает быть плакатом и снова становится предметом тайного желания, игры и запретной сексуальности.

Еще один показательный эпизод относится уже к хрущевскому времени.

В 1963 году в Украинской ССР был осужден лейтенант КГБ Алексей Петренко. Исследователь Рустам Александр разбирает его шеститомное уголовное дело: Петренко судили сразу по нескольким обвинениям, включая мужеложство.

Петренко не являлся частью советских элит. Но именно поэтому его дело хорошо завершает линию от вождей к самой системе.

Речь уже не о старом большевике, не о наркоме и не о кремлевском функционере, а о сотруднике самой госбезопасности. То есть даже в 1960-е подобные сюжеты продолжали всплывать внутри аппарата, который должен был наблюдать, карать и хранить морально-политическую чистоту советского общества.

Финальная фигура этой истории — Лаврентий Берия.

В протоколе допроса охранника Рафаэля Саркисова от 1 июля 1953 года тот прямо говорил, что на протяжении 18 лет работал не только качестве охранника Берии, но еще и сутенером.

В показаниях Саркисова всплывали крайне любопытные эпизоды. Студентка института иностранных языков Майя Малышева, по его словам, забеременела от Берии и сделала аборт.

У Ляли Дроздовой от Берии родился ребенок. Ребенок гражданки Максимишвили был по указанию Берии отвезен и сдан в детский дом. Отдельно фигурировала жена военнослужащего, Героя Советского Союза, которой, как утверждал охранник, по предложению Берии также был сделан аборт.

Саркисов подытоживал, что подобных связей у Берии было «очень много».

На допросе самого Берии 14 июля 1953 года эта картина стала еще конкретнее. Он признал, что женщин к нему на дом доставляли Саркисов и Надарая. Если Берии нравилась случайная девушка на улице или во время поездки на машине, охрана должна была проследить за ней, узнать имя, адрес, телефон и затем организовать доставку на квартиру или дачу.

Иногда женщин искали даже по письмам и телеграммам, которые приходили Берии с просьбами. Охрана ехала по адресу, проверяла женщину и докладывала начальнику. Сам Берия признал, что показания Саркисова в значительной части верны.

В том же протоколе фигурируют девять списков, где значились 62 женщины, а также 32 отдельные записки с адресами. Берия подтвердил, что большинство женщин из этих списков были его сожительницами.

На вопрос о понуждении к абортам он признал два случая, но следствие тут же огласило показания Надарая и Саркисова, из которых следовало, что аборты делались значительно чаще. Отдельно Берия подтвердил, что болел сифилисом во время войны и проходил курс лечения.

Но самый мрачный эпизод связан с Валентиной Дроздовой. По зачитанным на допросе показаниям, в 1949 году ей было 16 лет.

Валя училась в 7 классе 92-й московской школы. После смерти бабушки ее мать тяжело заболела и лежала в больнице, а сама девочка осталась одна. Именно столь тяжелое положение, согласно материалам дела, и было использовано людьми Берии.

Саркисов оказался осведомлен о болезни матери, пообещал помощь, профессора и отдельную палату, после чего посадил Дроздову в машину и привез в особняк Берии.

Дальше в показаниях Дроздовой картина становится предельно чудовищной. В особняке ей представили Берию как «очень ответственного работника», который помогает больным и детям.

Он успокаивал школьницу, говорил, что мать вылечат, предлагал еду и вино, а когда она просила ехать к профессору для матери, силой увел ее в спальню и изнасиловал.

Дроздова утверждала, что ее не выпускали из дома три дня, а Берия и Саркисов угрожали ей и ее матери расправой, если школьница расскажет о случившемся.

После этого история не закончилась.

Через несколько дней Саркисов снова пришел за ней, уже под угрозой оружия, и привел в особняк. Когда Дроздова рассказала все матери, та решила написать Сталину.

Тогда их снова вызвали к Берии. Мать, по материалам дела, дала Берии пощечину. В ответ он угрожал, что если кто-либо узнает о случившемся, они не останутся в живых.

На слова о жалобе Сталину Берия ответил, что все заявления все равно попадут к нему.

В 1950 году Дроздова забеременела. По ее словам, Берия требовал сделать аборт, а Саркисов требовал этого от ее матери.

Мать отказалась и пригрозила, что выйдет на улицу и будет кричать. Берия, согласно показаниям Дроздовой, требовал отдать ребенка «куда-то в деревню на воспитание», но она отказалась.

Конец своей истории Дроздова сформулировала просто и понятно: Берия искалечил ей жизнь.

Советский Союз не победил разврат. Он забрал себе право решать, чей разврат является преступлением, а чей — служебной тайной.

Автор этих строк пытается предугадать, каким же образом советские патриоты будут оправдывать катастрофический аморализм своих кумиров? Наверное, помимо слепого отрицания, возразить нечего.

Конечно, в защиту некоторых персонажей они могут сказать, что дела сфабрикованы и были инструментом политического давления. В таком случае они признают, что «самая справедливая в мире» советская юстиция попирала закон.

И все же, могли ли преступники, террористы и палачи оказаться еще и сексуальными извращенцами?

Не только могли. Они ими и были.