ОККУЛЬТИЗМ В СССР: КОМСОМОЛЬСКИЕ АНТИПАСХИ, САТАНИНСКИЕ ОБРЯДЫ И ВОЛШЕБНЫЕ ПЕНТАГРАММЫ

Предыдущий разговор об оккультизме в Российской Империи логично закончился там, где началась советская мифология.

Казалось бы, после 1917 года весь этот мир должен был исчезнуть. Столы больше не вертятся, гадалки прячутся, мистические салоны закрываются, символисты расходятся кто куда, а вместо теософских брошюр на стол кладут «Краткий курс истории ВКП(б)».

Но в реальности все вышло гораздо интереснее: СССР не победил религиозное или магическое мышление. Он просто отобрал у старого мира монополию на чудо.

Большевики разрушали храмы, смеялись над мощами и учили народ презирать «мракобесие», но очень быстро начали строить собственную систему квазирелигиозных смыслов. Спасение теперь обещали не после смерти, а после очередного исторического рывка.

Коммунизм никто не видел, нового человека еще не существовало, а мировая революция все время откладывалась, но верить во все это полагалось твердо, четко и не задавать никаких вопросов.

Самый выразительный символ этой красной религии — Ленин.

После смерти своего вождя большевики поступили не как идейные материалисты, а как создатели нового культа. Политического лидера не просто похоронили. Его тело вынесли в центр советской вселенной и превратили в главный экспонат революционного бессмертия.

Формально в мавзолее не было ничего религиозного, но сама логика была слишком узнаваемой. К телу вождя шли как к святыне новой эпохи. Старые религии знали мощи. Советская власть дала стране мумию — строго научную, идеологически выдержанную и выставленную у Кремлевской стены.

При этом раннесоветское богоборчество особенно и не пыталось выглядеть серьезно и научно. Нередко оно с удовольствием примеряло на себя инфернальную маску.

В 1918 году в Петрограде вышел сатирический журнал с названием, которое будто специально придумано для православного проповедника о последних временах, — «Красный дьявол».

Это был не подпольный оккультный листок и не тайная брошюра чернокнижников, а вполне советская революционная сатира. Один из первых журналов новой эпохи.

Само название здесь важнее любого манифеста. Большевистская печать могла сколько угодно объяснять, что никакого дьявола не существует, но в качестве агитационного маскота почему-то выбирает именно его.

Вчера черт был отрицательным персонажем христианской проповеди и частью народного страха — сегодня он становится веселым красным брендом.

Но настоящим карнавалом раннесоветского богоборчества стали не журналы, а красные антипраздники.

В начале 1920-х комсомол устроил собственное «Рождество» — с уличными шествиями, ряжеными богами, докладами, песнями и лозунгом, который звучит как афиша ада: «Смотр низложенных богов».

Через несколько месяцев появилась и «комсомольская Пасха». Христианский праздник не просто отменили, его пытались вывернуть наизнанку, превратить в шумный антиритуал, где святыню не игнорируют, а публично унижают.

Вот здесь советский атеизм уже перестал быть скучной лекцией о вреде религиозных предрассудков. Он становится кощунственным театром. Молодежь выводили на улицы не просто спорить с верой, а разыгрывать ее символическое низвержение. В такой атмосфере быстро стали возникать и совсем уж инфернальные легенды.

Самая известная — история о памятнике Иуде Искариоту, который большевики якобы поставили в Свияжске, представив предателя Христа «первым революционером».

Главным источником этой истории считается свидетельство датского дипломата и писателя Хеннинга Келлера. Сюжет прекрасен настолько, что почти просится в роман: агитпоезд, Троцкий, гипсовый Иуда, грозящий кулаком в небо, и ошеломленные местные жители, которые еще не успели понять, в какой именно новый мир их занесло.

Между тем как твердый исторический факт эта история звучит не очень убедительно. Документов об установке памятника нет, источники путаются, а критики связывают легенду с возможным смешением Иуды и красного командира Яна Юдина.

Но сама живучесть этого слуха важна. Чтобы легенда о памятнике Иуде стала правдоподобной, эпоха уже должна была выглядеть достаточно кощунственно. Люди верили в эту историю не потому, что видели лично, а потому что после «Красного дьявола», комсомольской Антипасхи и карнавалов «низложенных богов» она уже не казалась невозможной.

Но советская тяга к чуду не ограничивалась богоборческим балаганом.

В 1920-е годы граница между наукой, магией и фантастикой становилась удивительно тонкой. Электричество, авиация, космические проекты, новая архитектура и заводской гул воспринимаются не просто как технические достижения.

Машина превратилась в обещание преображения мира. Техника должна была не только облегчить труд, но и почти мистически вытащить человека из грязи старой истории.

Советская литература того времени отлично чувствовала этот электрический нерв. В ней постоянно мелькал один и тот же соблазн: сейчас материя подчинится, человек преобразится, город будущего вырастет из бедности, а история наконец-то перестанет быть хаосом и превратится в управляемый механизм.

У одних авторов техника занимала место магии, у других — религии.

В «Месс-Менд» Мариэтты Шагинян благие силы советской технологии прямо сталкиваются с темной мистикой капиталистического мира. Получался почти комикс о борьбе красного электричества с буржуазной тьмой.

И это не просто литературная причуда.

Ранний СССР был полон людей, которым казалось, что революция открыла дверь в совершенно новую реальность. Даже часть антропософов воспринимала 1917 год как эсхатологический переход — страшный, но необходимый этап рождения нового мира.

Некоторые из них успели поработать в раннесоветских культурных структурах, пока власть окончательно не вспомнила, что духовные общества ей не нужны даже в красной упаковке.

Революция вообще была подходящим событием для мистиков. Одни видели в ней конец старого мира, другие — начало новой эры, третьи — гигантский эксперимент над человеком и материей.

Большевики, конечно, говорили языком марксизма, но вокруг них еще долго сохранялась атмосфера безумной утопии, где научная фантастика, оккультные ожидания и политическая вера легко соприкасались друг с другом.

С языком происходило нечто похожее, хотя здесь важно не перегибать.

Разумеется, советские аббревиатуры не были никакими каббалистическими талисманами. Но для человека, жившего внутри системы, эти наборы букв действительно приобретали почти магический смысл.

Одни открывали доступ к пайку, комнате и карьере; другие пахли арестом. ЧК, ГПУ, НКВД тогда звучали не как продукты канцелярита, а как заклинания государства, которое давно научилось превращать бумагу в судьбу.

На этом фоне особенно выразительно выглядит история Союза воинствующих безбожников.

По идее, это была организация санитаров советского разума. Ее активист должен был громить религиозные предрассудки, объяснять массам вред молитвы и показывать, что чудес не бывает.

Однако в архивном фонде Центрального совета Союза воинствующих безбожников обнаружился документ под названием «Акт № 1/коллективный/». И это не скучная бюрократическая справка о борьбе с Пасхой, а инструкция для групповой оккультной практики.

Текст начинается с формулы о «гармоническом совершенствовании моей Пентаграммы». Дальше перед нами разворачивается почти образцовый распорядок эзотерического кружка: особый режим воздержания, тайна «общей цепи», обращение к востоку, полуночная медитация и очищение от дурных флюидов.

Конечно, нельзя уверенно утверждать, что весь Центральный совет безбожников по ночам дружно вставал лицом к востоку и работал над своей пентаграммой. Но сам факт появления подобного текста в их архиве выглядел слишком красиво, чтобы пройти мимо.

Особенно если вспомнить, что эта методика перекликается с учением Григория Мебеса — того самого петербургского оккультиста, который еще до революции читал лекции по энциклопедии оккультизма, каббалистике и тарологии.

В прошлой статье он уже появлялся как идеальный персонаж эпохи двойного дна: днем — преподаватель физики и математики, вечером — человек пентаграмм и тайных учений.

После 1917 года старый оккультизм не исчез. Он просто стал тише. Книги, конспекты, кружки и привычка искать тайное знание продолжали жить в советской интеллигентской среде.

Новый режим мог закрыть ложи, разогнать общества и посадить отдельных участников, но он не мог одномоментно перепрошить сознание людей, которые еще вчера читали Блаватскую, Мебеса, Соловьева и спорили о магической силе слова.

Отдельная тема — магия сталинского имени.

Тут мне вспоминается ранний Широпаев с его призрачно-доспеховым Сталиным:

Воздух ночи кристален.

Тишина, как в раю.

Мне мерещится Сталин,

Облаченный в броню.

В его голосе — бронза.

В его шаге — свинец.

Отблеск цвета мороза

На челе, как венец.

И здесь можно обойтись без натяжек: культ сам все сделал за нас.

Имя Сталина звучало как знак верности, пароль эпохи и защитная формула. С ним летали, работали, шли в бой, писали письма и начинали речи. В старой России человек мог перекреститься перед опасностью. В новой он произносил имя вождя — и это уже было не просто политической лояльностью, а участием в государственном ритуале.

Даже сталинская речь обладала странной заклинательной природой.

Лев Копелев сравнивал ее монотонность с шаманским бормотанием. При этом в 1948 году в СССР запретили гипноз, но такие фигуры, как Вольф Мессинг и Михаил Куни, продолжали выступать как артисты даже в сталинскую эпоху.

Получалось классическое советское двоемыслие: официально никакой мистики, но публика все равно идет смотреть на людей с «необычными способностями», а государство прекрасно понимает, что внушение — сила слишком серьезная, чтобы оставлять ее без присмотра.

Социалистический реализм тоже работал не только как художественный метод, но и как школа правильной точки зрения. Он требовал показывать не жизнь, а ее «истинную» советскую сущность. Если реальность не совпадала с картиной, тем хуже для реальности. Оккультист утверждал: видимый мир — иллюзия, за ним скрыта высшая реальность. Соцреализм утверждал примерно то же самое, только партийным языком: за грязью, страхом, голодом и унижением нужно уметь видеть великую правду социалистического строительства.

После Сталина советский оккультизм не исчез, но изменил форму.

Официальная вера постепенно выдыхалась. Люди еще ходили на демонстрации, слушали правильные речи и писали правильные фразы, но за фасадом идеологического оптимизма уже шла совсем другая жизнь. Чем меньше верили в коммунизм, тем охотнее искали смысл в местах, куда советский учебник не заглядывал.

В первую очередь этот процесс нашел свое отражение в литературе и кино.

Андрей Синявский еще в конце 1950-х писал, что для разговора о советском настоящем нужен не гладкий реализм, а фантастическое искусство. И это очень точная формула эпохи.

Советская действительность сама стала настолько абсурдной, что описывать ее «нормально» было почти невозможно.

В повести «Любимов» маленький провинциальный город вдруг проваливается в другое измерение, а в позднем тексте «Спокойной ночи» в лагере появляется призрак Сталина.

Так мистика возвращалась уже не через спиритические столы, а через литературу, которая прекрасно понимала, что в основе советской повседневности лежит отнюдь не разумный материализм, а настоящая фантасмагория.

В кино ситуация развивалась похожим образом.

Конечно, фильмы того же Тарковского трудно свести к «оккультизму» в узком смысле, но они неизменно вступают в конфликт с грубым материализмом.

В «Сталкере» реальность буквально расслаивается: есть обычный мир, а есть Зона, где человеческое желание становится опаснее любого закона физики.

В «Зеркале» память работает почти как мистическое пространство, где прошлое не уходит, а продолжает говорить.

Советский зритель получал не проповедь эзотерики, а нечто гораздо более сильное: ощущение, что видимый мир не исчерпывается реальной жизнью.

Параллельно формировалось и подполье, куда советская нормальность вообще почти не могла проникнуть.

Одним из самых колоритных явлений стал Южинский кружок — московская интеллигентская среда вокруг писателя Юрия Мамлеева.

В 1960–1970-е годы в тесных коммунальных пространствах собирались люди, которым было мало советского быта, советской литературы и советского языка. Их интересовали мистика, метафизика, эзотерика, смерть, безумие, потустороннее и все то, что позволяло пробить дыру в бетонной стене позднесоветской реальности.

Южинский кружок выглядел как темная пародия на салон Серебряного века, только без бархатных гостиных и дореволюционного блеска.

Вместо Башни Вячеслава Иванова — коммунальная Москва. Вместо символистских мистерий — разговоры на кухнях и в комнатах, где философия легко переходила в эзотерический бред, а литература — в почти инфернальный опыт.

Советская власть десятилетиями строила нового рационального человека, а в итоге где-то в московском подполье снова сидели люди, которым нужна была не линия партии, а выход в запредельное.

В этом смысле поздний СССР неожиданно рифмуется с Серебряным веком. Там тоже были усталость от плоского рационализма, поиск тайного знания, эстетизация бездны и ощущение, что привычный мир трещит изнутри.

Только если дореволюционные мистики собирались в салонах имперского Петербурга, то позднесоветские метафизики сидели среди коммунальных стен, прокуренных кухонь и мертвого языка советской печати.

К концу СССР это стало особенно заметно.

Официальный язык окончательно превратился в пустую скорлупу, а под ней начали шевелиться старые и новые верования. Когда коммунистическая вера рухнула, выяснилось, что духовный вакуум огромен. На поверхность вышло все, что десятилетиями жило в подполье, кухонных разговорах, самиздате.

Безусловно, нельзя сказать, что СССР был страной тайных магов и оккультных лож. Это было бы серьезным преувеличением. Советский Союз был гораздо интереснее: он был государством, которое пыталось построить абсолютно материалистическую цивилизацию, но постоянно воспроизводило религиозные, магические и откровенно богоборческие формы мышления.

Коммунисты боролись с мощами, но построили мавзолей. Смеялись над заклинаниями, но жили лозунгами. Осуждали «мракобесие», но сами нуждались в ритуалах, священных телах, магических именах и апокалиптических обещаниях.

Так что главный урок советской истории не в том, что мистика опасна только тогда, когда пахнет свечами, картами и ладаном.

Иногда самая страшная бесовщина приходит в мир без рогов, без черной мантии и без спиритического стола.

Она приходит с красным знаменем, наукообразной речью, портретом вождя и обещанием построить рай на земле.